Образы монархии и политические слухи

Глава VI

 

Августейшей дгрхоиныП i л.шнпмшиндукнций

«Его Императорское Высочество Великий Князь Николай Нико­лаевич поздравляет героя Эршрума ген. Юденича е победой». Пер­вую страницу петроградского "Синею журнала- в номере от 20 февраля 1916 года украшал фотопорфи Юденича, полнись к нему гласила: «Славный герой Эрзерума- И пи же лень фотографию Юденича напечатал и еженедельник «Лукоморье». Дру|ой же ил­люстрированный журнал, «Солине России-, воздержался от пуб­ликации фотографий великого кня зя. так) в августе помест ил на обложку одного из номеров цветную репродукцию красочного пор­трета генерала Юденича, украшенною орденами Св. Георгия сра­зу трех степеней

В апреле же русская Кавказская армия заняла Транс вунд. Это. очевидно, также способствовало тому, чго в обществе вновь и вновь вспоминали бывшего Верховного главнокомандующего. В 1916 году, несмотря на тяжелые поражения прошлого года, встречаются высокие оценки полководческого мастерства великого князя. В одном доносе указывалось, что начальник разъезда Омс­кой железной дороги в апреле сказал подчиненным: «Таким Глав­нокомандующим, как Николай II. дураком Николашкой. дела не по­правятся; сюда, на этот фронт нужно Великого Князя НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА»'89.

О «все возрастающей» популярности кавказского наместника писал 28 апрели 1916 года в своем письме парю и великий князь Николай Михайлович. Это. как уже отмечаюсь выше, беспокои­ло его, ибо великий князь Николай Николаевич составлял к это­му времени некое исключение среди членов императорской семьи: прочие великие князья не пользовались особой любовью и уваже­нием русского обшест^а'4".

Однако жесткий стиль руководства наместника не остановил процессов коррозии дисциплины в тылу Кавказского фронта. Даже в гарнизоне Тифлиса, is столице края, в 1916 году произошли вол­нения. В июле солдат Писал домой своему родственнику: «Дорогой мой дядя, у нас идут сильные бунты, так что у Тифлиса разбили весь город и хотели убить Николая Николаевича, но он убежал»141. Этот слух о «бегстве» великого князя показателен в нескольких отно­шениях. Во-первых, наместник является предметом особой не­нависти солдат, очевидно, именно он олицетворяет собой причины недовольства. Во-вторых, образ великого князя, в страхе оставляю­щего свою должность, весьма отличается от образа грозного воена­чальника, который преобладал ранее в общественном сознании.

10. Великий князь и революция

Хотя, по-видимому, популярность великого князя существен­но уменьшилась по сравнению с летом 1915 года, в оппозиционных кругах он продолжал пользоваться значительным авторитетом.

Интерес к личности великого князя вновь стали проявлять и популярные иллюстрированные издания. Так, в октябре 1916 года на обложке «Нивы» была напечатана цветная репродукция акваре­ли Н.С. Самокиша «Его императорское высочество великий князь Николай Николаевич». Она напоминает уже упоминавшийся пор­трет работы этого художника, выполненный еше до войны'43. Ме­няется лишь масть коня, да увеличивается количество орденов у великого князя. Но совершенно иным становится контекст вос­приятия картины баталиста: теперь величественный военачальник не руководитель маневров, а полководец великой войны.

В том же месяце и на обложке иллюстрированного еженедель­ника «Искры» был напечатан рисунок «На передовых позициях. Наместник Его Императорскою Величества па Кавказе, Августей­ший Главнокомандующий кавказской армией Его Имперагорское Высочество Великий Князь Николай Николаевич»343. Великий князь был изображен в нолевой форме, верхом, он картинно объез­жал некое «поле битвы». За ним был помещен всадник, напомина­ющий генерала Янушкевича, начальника штаба великого князя, на заднем фоне — массы атакующей кавалерии. Очевидно, этот рису­нок был создан еще в бы тность великого князя Верховным главно­командующим, а затем, после его смещения, положен «под сукно». По-видимому, с точки зрения редакции, осенью 1916 года вновь пришло время опубликовать романтический портрет великою кня­зя Николая Николаевича.

Вряд ли было случайным то обстоятельство, что два ведущих иллюстрированных журнала почти одновременно опубликовали на своих обложках репродукции картин, изображающих военачальни­ка-победителя. Очевидно, в либеральных кругах полагали, что в сложившейся ситуации общественному мнению следует вновь на­помнить о герое-военачальнике.

В ноябре фотография великого князя была опубликована в иллюстрированном приложении «Новою времени». А в феврале 1917 года и «Нива», и официальная «Летопись войны» в связи с годовщиной взятия Эрзерума публикуют фотопортреты великого князя, на которых он изображен стоящим в полный рост, в живо­писной кавказской форме'44.

Показательно, что при ном с августа 1916 года ведушис иллюстрированные журналы фактически прекрат или публикацию портретов императора.

Соответственно в это время в правых кругах великий князь воспринимался чуть ли к- как явный сторонник либеральной оп­позиции. Известный астраханский черносотенец II. Гиханович- Савипкий писал своему единомышленнику об успехах «левых» (к которым он относил Гучкова и Львова) в мае 1416 года: «Две тре­ти наиболее интеллигентного общества и купечества ia них, горо­жане вторят статьям левых газет. Л Великий Князь II II.? А теперь Б.В. |великий князь Борис Владимирович. />.А.|, окруживший себя мятежными думца и и-казака ми во главе с Карауловым»195. Подозрения правых относительно связей кавказского наместника с либералами не были совсем уж безосновательными.

В декабре 1916 года й Москве должен был состоят ься съезд го­родских и земских деятелей. Полиция не допустила проведения съезда, однако она не смогла предотвратить частные совещания и беседы. Во время одной из подобных встреч важный разговор про­изошел между князем Г£. Львовым, главой Земского союза, и уже упоминавшимся А.И. Хатисовым. тифлисским городским головой. Львов заявил, что страну в сложившейся ситуации может спасти только дворцовый переворот. Престол же, по его мнению, в этом случае должен будет перейти к великому князю Николаю Никола­евичу; «воцарение» которого должно было сопровождаться образо­ванием «ответственного министерства». Львов просил Хатисова переговорить в Тифлисе по этому поводу с самим кавказским на­местником. Такой случай вскоре представился Хатисову, когда он поздравлял великого кнчзя Николая Николаевича с Новым годом. Царский намест ник на Кавказе отказался дать ответ немедленно. Но показательно, что он не отверг сразу же это сомнительное, с точки зрения лояльного верноподданного, предложение об участии в государственном перевороте. Через несколько дней в разговоре с Хатисовым наместник царя на Кавказе заявил о своем отказе поддержать подобный Переворог. По его мнению, основанному на суждениях генерала Янушкевича, солдаты не поняли бы значение этого шага396. Характерно, что свое решение великий князь моти­вировал практическими соображениями, речи же о его подчеркну­той верности монарху, которой ранее всегда так гордился великий князь Николай Николаевич, в это время уже не было.

Впрочем, известный историк предреволюционной эпохи А.Я. Аврех считал этот эпизод выдумкой журналистов и мемуа­ристов, которую великий князь счел нужным подтвердить в эмиграции: по мнению исследователя, репутация решительного политика должна была укрепить его шансы как претендента на российский престол-"'7. Маловероятно, однако, чтобы воспомина­ния такого рода укрепили авторитет великого князя Николая Ни­колаевича среди убежденных монархистов. Напротив, поведение кавказского наместника в дни Февраля скорее может служить под­тверждением факта его доверительных переговоров с тифлисским городским головою.

О революции великий князь узнал I марта, находясь в Батуми. Наместник поспешил возвратиться в Тифлис, где вступил в контакт с революционными силами. Он пригласил к себе Хатисова, кото­рому поручил объезжать казармы, оповещая гарнизон о своем со­чувствии народному движению. Городскою голову сопровождали близкие великому князю генералы. О своей поддержке народного движения великий князь Николай Николаевич объявил и на при­еме. данном л ид ерам революционных партий3*8.

Некоторые офицеры российской гвардии объясняли поведение великого князя в дни революции тем обстоятельством, что он был уверен, что унаследует царский трон после отречения императора599.

Как известно, одним из последних документов, подписанных Николаем I! перед отречением, был приказ о назначении велико­го князя Николая Николаевича новым Верховным главнокоманду­ющим. Оп был получен уже 3 марта. Однако только 7 марта вели­кий князь отправился из Тифлиса в Ставку, в Могилев. На вокзале ему были организованы торжественные проводы. Верховный глав­нокомандующий произнес речь, в которой он благодарил провожа­ющих за оказанное ему доверие. Проводы великого князя свиде­тельствовали о том. что и в условиях революции он продолжал пользоваться немалой популярностью. Люди, певшие «Марселье­зу» и носившие красные флаги, полагали, что и при новом строе ранее опальный влиятельный полководец, представитель свергнутой династии, сохранит свое влияние и власть. О том же свидетельст­вовали И встречи великого князя Николая Николаевича на желез­нодорожных станциях, во время его поездки в Ставку. Сопровож­давший его великий князь Андрей Владимирович отмечал, что почти на всех станциях его встречал народ, среди встречавших было немало рабочих. В Харькове Совет рабочих депутатов преподнес великому князю хлеб-ссдь II рои шосплпсь патриотические речи, а «простые, по сильные* oi bci ы Верховного i ланнокомапдуюшего вызывали у присутствующих громкие и песмолкаютие крики «ура». В Ставке Верховного главнокомандующего штабные писа­ря и служащие канцелярий уже развешивали на стенах сохранен­ные портреты «любимого и обожаемого вожди»*"'.

Однако в столицах общественное мнение было настроено куда более радикально. Ужей марта глава Временного правительства князь Г.Е. Львов телеграфировал генералу МИ. Алексееву, который исполнял обязанности Верховного главнокомандующего до прибы­тия великого князя. Министр-председатель полагал, что, учитывая обшес негативное отношение к лому Романовых, великий князь Николай Николаевич сам должен отказаться от должности Верхов­ного главнокомандующего'11".

Генерал Алексеев пытался сохранить этот пост за великим кня­зем. Он телеграфировал Львову в ответ:

Характер великого кмязя гаков, что если он разска'ш: признаю, станов­люсь на сторону нового порядка, то в этом отношении он ни на шаг не отступит в сторону и исполнит принятое на себя. Безусловно думаю, чго для Временного правительства он явится желанным начальником и ав­торитетным в армии, которая уже знает об его назначении, получает приказы и обращения. В общем, он пользуется большим расположен!! ем и доверием в различных слоях армии, и него верили Подученные донесения свидетельствуют о том, что назначение Великого Княш Ни­колая Николаевича Принимается с большой радостью и верою в успех. Во многих частях да-ке восторженно! Проникает сознание, что Великий Князь даст сильную, твердую власть — залог восстановления порядка. Благоприятное впечатление произвело назначение не только в Черно­морском флоте, но Даже в Балтийском. До настоящей минуты подуче­ны па имя Верховного Главнокомандующего приветствия от 14-ти горо­дов; в числе их Одесса. Киев. Минск сообщили удовольствия по поводу возвращения Великого князя на свой прежний пост и уверенность в победе. Я могу еше [>а:з только повторить, что для новою правительства он будет помощником, но не помехою!®

Телеграмма Алексеева примечательна в нескольких отношени­ях. С одной стороны, он указывает на лояльность великого князя по отношению ко Временному правительству. Внук Николая I, по мнению генерала, может стать вождем Вооруженных сил новой

России. С другой стороны, генерал Алексеев указывает на сохра­нявшуюся громадную популярность великого князя Николая Ни­колаевича не только в армии, но и на флоте, в том числе в весьма революционизированных соединениях. Возможно, генерал не­сколько переоценил восторженность офицеров, солдат и матросов, но, скорее всего, великий князь действительно продолжат пользо­ваться немалой популярностью в войсках. Однако, вероятно, имен­но это обстоятельство и побуждало революционных политиков настоятельно требовать его смешения. Они руководствовались теми же соображениями, что и император в августе 1915 года: ав­торитетный полководец, стоявший во главе огромной армии, мог быть опасным для власт и в Петрограде.

В то время, когда Николай Николаевич совершат свою триум­фальную поездку из Тифлиса в Могилев, встречая восторженный прием па железнодорожных станциях, в газетах появились сооб­щения о том, что А.Ф. Керенский, популярный и влиятельный ре­волюционный министр юстиции, выступая в Москве 7 марта, публично заявил, что великий князь не будет Верховным главно­командующим. Иногда Керенский действовал на свой страх и риск, ставя других министров перед свершившимся фактом, но в данном случае он. по-видимому, отражал мнение всего Временного прави­тельства.

Великий князь успел, однако, прибыть в Ставку и официаль­но принять должность верховного главнокомандующего. Об этом он уведомил Временное правительство. Однако, как телеграфиро­вал генералу Алексееву князь Львов, послание великого князя Николая Николаевича вызвало в Петрограде «большое смущение».

В этой ситуации великий князь направил телеграмму Времен­ному правительству, в которой он официально сообщал о сложении своих полномочий. В другой телеграмме, адресованной военному министру, содержалось прошение об отставке.

Однако память о популярном главнокомандующем продолжа­ла жить в революционной России. И в советское время появлялись некие самозванцы, называвшие себя именем великого князя. Они находили своих почитателей и получали у них финансовую поддер­жку, даже несмотря на очевидную угрозу репрессий403.

Культ Верховного главнокомандующего создавался на началь­ном этапе войны различными политическими силами, стремивши­мися возбудить патриотический польем, а гакже исполыошпь в своих целях популярность главного полководца 1'оссип. Среди них были и консервативные деятели, и либеральные полит ики и бю­рократы. желавшие лобшьен проведения политических реформ в годы войны. Популяризации Верховною главнокомандующего способствовали и издатели, руководствующиеся коммерческим интересом: образ великого князя хорошо в го время продавался.

Вскоре после началу войны образ Верховного главнокоманду­ющего великого князя Николая Николаевича стал фигурой пози­тивной интеграции российского общества. На какое-то время он стал объединяющим политическим символом для сторонников войны, придерживавшихся различных политических взглядов. Культ военного вождя-спасителя был архаичен по форме репрезен­тации, но в то же время пот образ был харизматичеп по своей сут и. Это способствовало патриотической мобилизации российского общест ва, но в то же время в перспективе представляло немалую опасность для стабильности режима: фигура популярного велико­го князя, строгого и грозною полководца, уникального вождя-спа­сителя, противопоставлялась императору, «слабому» и «'неспособ­ному». И даже и в тех случаях, когда подобное противопоставление открыто не проявлялось, сам факт появления харизматического лидера рядом с традиционной властью монарха уже представлял для царя известный политический вызов. Личностная харизма пол­ководца-спасителя становилась важным фактором политической жизни, который никак не был предусмотрен «Основными закона­ми» империи и монархической полит ической традицией, допускав­шей лишь «должностную харизму» помазанника, полученную в результате коронования. «Приобретенная» харизма Верховного главнокомандующего Подрывала традиционную власть императо­ра вне зависимости от Истинных намерений ее носителя.

С подобной проблемой, правда в меньшей степени, столкну­лась в годы Первой мировой войны и монархия в Германии: импе­ратор Вильгельм II со смешанным чувством наблюдал за ростом популярности генерал-фельдмаршала П. фон Гинденбурга, кото­рый с 1914 года возглавлял командование на Восточном фронте, а начиная с 1916 года руководил военными операциями всех немец­ких вооруженных сил. Новый культ полководца военного времени, представлявшегося немецкой милитаристской пропагандой спаси­телем нации, символизировавшим военные усилия империи, всту­пил в известную символическую конкуренцию с традиционным культом кайзера, который превращался в «теневого императора» в условиях возрастания реального влияния могущественной Ставки Верховного командования. Популярность Гинденбурга достигла таких масштабов, что она способствовала десакрализации образа Вильгельма II. вне зависимости оттого, какими были изначальные намерения военного руководства и немецких пропагандистов404. Этот конфликт не был секретом и для современных русских обо­зревателей. В августе 1915 года, как раз в тот момент, когда Нико­лай II принял решение о смещении великого князя с поста Верхов­ного главнокомандующего, влиятельная петроградская газета, отрица тельно относившаяся к этому, писала: «Отношение к Гинден- бургу у императора остается по-прежнему недружелюбным. Такое отношение объясняется завистью к популярности маршала»4*". Что думал автор «Нового времени», газеты, близкой к российскому Вер­ховному главнокомандующему, когда он писал эти строки?

Для различных противников войны в России именно великий князь Николай Николаевич олицетворял милитаризм, это прояв­лялось в 1915 году в увеличении числа дел, возбужденных против лиц, ею оскорблявших. При этом образ великого кпязя порой «вы­ворачивался наизнанку»: его личные качества, действительные или только приписываемые ему, воспринимались одними современни­ками положительно, иными же — крайне отрицательно. Так, леген­дарная грубость Верховного главнокомандующего для одних была ярким проявлением сто солдатской прямоты и патриотической энергии, а для других — убедительным свидетельством ограничен­ности и бесчеловечности. Это проявляется прежде всего в делах по обвинению лиц, оскорблявших великого князя. Однако в частной переписке того времени, освещавшейся цензурой Министерства внутренних дел, эту тему недовольства великим князем как глав­ным виновником войны выявил, почти не удалось. Можно предпо­ложить. что первоначально она имела большее хождение в «низах», а не среди образованной части общества (полицейская цензура мало уделяла внимания корреспонденции низших слоев).

После поражений российской армии весной—летом 1915 года усиливается и критика иного рода: Верховного главнокомандующе­го порой порицают за некомпетентность. Это проявляется и вде- дах по оскорблению великою кня ш, и и и шестой степени и час­тной переписке тою Гэрсмеии. По, несмотря па тяжелые поенные неудачи, значительная часть общественною мнения страны иродол- жает относиться к пелишму кня но Николаю Николаевичу с довери­ем (сейчас ею могли бы назвать-гефлоповым полководцем» но аналогии с современным распространенным штампом «тефлоно- вый политик»— государственный деятель, к которому не при пт- п а ют никакие обвинения). Нараставшая критика не адресовалась ему, а вся ответственность за поражения возлагается на иные ин­ституты власти, на других военачальников, на императрицу, порой даже на самого императора, по. как правило, не на Верховного главнокомандующего, который, казалось бы, должен был нести ответственность за тяжелые поражения русских армий.

Очевидно, Николай II. смещая великого кня зя Николая Нико­лаевича с поста Верховного главнокомандующего, преследовал различные цели (замена командования в условиях поражения, уничтожение «двоевластия», проявлявшиеся в условиях конфлик­та Ставки и министерств). Это была и одна и з важнейших мер, направленных на преодоление кризиса лета 1915 года, когда раз­личные оппозиционные политики и фрондирующие бюрократы нытались зашрывать со Ставкой. Вместе с тем создастся впечатле­ние, что одной из причин его отстранения как раз и была громад­ная популярность великою князя, которая становилась опасной для режима, вне зависимости оттого, насколько Верховный глав­нокомандующий был лично лоялен по отношению к парю (вопрос о степени ею верности императору на разных лапах войны нуж­дается в дальнейшем н специальном изучении).

Рационально вполне объяснимое решение императора о сме­шении великого князи Николая Николаевича с поста Верховного главнокомандующего привело к тому, что образ последнего претер­пел существенные изменения. Оставив высокую должность, он терял и немалую часть своей харизмы, переставал воспринимать­ся как непобедимый и всемогущий военный вождь. Как спра­ведливо отмечал современник, служивший в Ставке и сочувствовав­ший великому князю, после этого перестата существовать «легенда» полководца, которая была необычайно важна для боевого духа ар­мии""'. Неудивительно, что в новых слухах этого времени великий князь Николай Николаевич все чаще предстает как некомпетент­ный пьяница, развратник и вор. Появляется и тема предательства бывшего Верховного Главнокомандующего, которая ранее вовсе не всгрсчатась в изученных источниках.

Вместе с тем немалая часть жителей страны продолжала с до­верием относиться к великому князю, он все еше воспринимался многими как уникальный вождь-спаситель России. В обществе колоритная фигура бывшего Верховного главнокомандующего, «сосланного на Кавказ», нередко вызывала сочувствие. Но этот картинный образ опального вождя приобретает еще более оппози­ционное значение, перестает быть общенациональным объединя­ющим символом военного времени.

Культ военного вождя. великого полководца, активно создавав­шийся милитаристской пропагандой разного рода, в том числе са­мим царем и воинственной пропагандой националистов, подрывал стабильность режима вне зависимости от того, какими соображе­ниями изначально руководствовались его создатели и распростра­нители.

Глана VII

ВДОВСТВУЮЩАЯ ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ

ФЕДОРОВНА В ПАТРИОТИЧЕСКОЙ ПРОПАГАНДЕ, «НАРОДНЫХ» СЛУХАХ И ОСКОРБЛЕНИЯХ

октября 1916 года в вагон 3-го класса поезда, следую­щего в Киев, на станции Гол сидры вошла некая сест­ра милосердия. Впоследствии оказалось, что это была М. Уткина, жена каменецкого уездного врача. Странное поведение Уткиной привлекло внимание пассажиров, которые вскоре заподоз­рили в ней душевнобольную. При приближении поезда к железно­дорожной станции Казатин Уткина громко заявила попутчикам, что у нее был офицер-казак любовник, которого у нее «отбила Го­сударыня Мария Федоровна», а затем она, придя в состояние силь­ного раздражения, стала выкрикивать: «Сволочь, мерзавка! Она отбила у меня любовника, несмотря на то что содержит таких двад­цать пять казаков. Я Не буду молчать, я буду все кричать! Я ничего не боюсь, так как была уже два раза арестована, но меня отпуска­ли». По прибыт ии поезда в Казатин нарушительница порядка была задержана представителями власти, но и во время следования в дежурную жандармскую комнату она продолжала выкрикивать оскорбления в адрес вдовствующей императрицы.

Против странной пассажирки было выдвинуто обвинение по оскорблению члена императорской семьи, однако обстоятельства совершения ею преступления заставили стражей порядка усом-

ниться в здравости ее рассудка. Уткина была доставлена в Киев и здесь помещена в психиатрическое отделение земской Кириллов­ской больнииы. При допросе Уткина признала себя виновной в предъявленном ей обвинении, но вместе с тем проявила явные признаки душевного расстройства. Произведенным медицинским расследованием было установлено, что Уткина как во время совер­шения приписываемого ей преступления, так и во время проведе­ния следствия и обследования страдала душевным расстройством в форме маниакально-депрессивною психоза. Киевский окружной суд, рассмотрев это дело, признал, что Уткина во время соверше­ния ею преступления не могла понимат ь свойст ва и значения со­вершаемых ею действий. Уголовное преследование дальнейшим производством было прекращено1.

Казалось бы. слова сумасшедшей женщины не могут представ­лять никакого интереса для исследователя, изучающего политичес­кую историю эпохи Мировой войны. Между тем это дело любопыт­но именно своей бесспорной искренностью, необычной болезненной откровенностью обвиняемой. В вагоне поезда Уткина открыто про­кричала то. о чем некоторые подданные российского императора обычно не говорили громко, по нередко передавали «в своем кругу». В словах больной женщины нашли отражение некоторые странные и абсурдные слухи, преследовавшие мать паря.

Первая мировая война застала вдовствующую императрицу Марию Федоровну в Великобритании. Обеспокоенная осложнени­ем международной обстановки, она прервала свою поездку по За­падной Европе, пыталась скорее добраться до России. 19 июля она покинула Англию, намереваясь через Париж и Берлин вернуться в Санкт-Петербург. Однако когда вдовствующая императрица доеха­ла до германской столицы, немецкое правительство потребовало, чтобы мать российского царя немедленно покинула пределы Гер­мании. Императрица Мария Федоровна выехала в Данию, а зат ем через Швецию и Великое княжество Финляндское вернулась в Россию. Она приехала в столицу империи лишь 27 июля.

Вместе с вдовствующей императрицей в Санкт-Петербург при­было и несколько десятков российских граждан, которых начало войны застало в Германии. Они были размешены в вагонах поезда императрицы по ее личному повелению.

Немало подданных российского императора, оказавшихся в это время на немецкой и австро-венгерской территории, испытывали большие трудности с возвращением на родину. Некоторые из них

I й || м и i;i* Л lOI'l.KOI iii iiiч i < I ( ГОС! I, A I'1.11! II || Mill I' XI I'll II V M \ I' I i I l) I. О .III I'll II и v.

Им. 4i Вдовствующая императрица Мария Федоровна. Портрет, печатавшийся в годы Первой мировой войны.

подвергались издевательствам, а иногда и насилиям со стороны властей враждебных стран. В русских газетах сведения об этом пе­чатались под заголовками «Германские жестокости» и даже «Не­мецкие зверства-. Иногда они давали истинное представление о тяжелом, порой попросту страшном положении российских граж­дан на вражеской территории, иногда же патриотическое вообра­жение журналистов существенно умножало тс трудности, с кото­рыми действительно сталкивались русские путешественники. Образ мирных жителей, прежле всего путешественниц, ставших беззащит­ными жертвами жестокого врага, играл немалую роль в патриотичес­кой мобилизации военного времени, об этом много писали газеты, прибытие высокопоставленных особ из «германского плена» было запечатлено кинохроникой, демонстрация соответствующих лент в кинематографах сопровождалась возмущенными криками публики. И вдовствующая императрица Мария Федоровна, пожилая мать российского царя, оскорбленная врагом, олицетворяла неспровоци­рованную жестокость противника.

Поэтому день тезоименитства вдовствующей императрицы, 22 июля, прошел в Санкт-Петербурге в этот раз по-особенному. Как обычно, состоялись торжественные богослужения во всех цер­квях столицы, гремели салюты, городские улицы и корабли, стоящие на Неве, были украшены флагами. Вечером состоялась иллюмина­ции. Однако отсутствие по вине противника в городе августейшей именинницы, которая в день своего праздника вынуждена была пробираться домой окружным путем, придало этому дню особое значение, празднование использовалось для патриотической моби­лизации. "Гак. настоятель Казанского собора, митрофорный прото­иерей Орнатский в конце литур| ии говорил слово, в котором кос­нулся и последнего известия из вражеской страны о некультурном поступке немцев, не пропустивших поезд вдовствующей императ­рицы. Возможно, в связи с этой речью в центре города состоялась манифестация, участники которой направили послание матери царя: «Стотысячная народная масса, собравшаяся на Невском и олицетворяющая всю Русь, повергает к стопам Ее Императорско­го Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны в вы­сокоторжественный день ее тезоименитства свои верноподданни­ческие чувства». Хотя данное послание и было опубликовано в авторитетном издании, упоминание о «стотысячной» манифеста­ции было явным преувеличением. Впрочем, жанр такого привет­ствия, не вполне типичного для традиционного празднования те­зоименитства члена императорской семьи, весьма показателен: в нем отражается специфическая атмосфера начата войны-1.

И в последующие месяцы вдовствующая императрица Мария Федоровна активно участвовала в патриотической мобилизации

Ил.к 42. Ваовс1вую1Ч,1и императрица Мария Федоровна paianci раненым нашейные образки.

общества. С 1880 года она была покровительницей Российского общества Красного Креста. Портреты высочайшей попечительни­цы висели в различных учреждениях общества - больные, раненые, медицинский персонал видели их постоянно. Чаще всего на этих портретах воспроизводилась давняя, но весьма удачная фотография Буассона и Эглера.

В Аничковом дворце, одной из городских резиденций императ­рицы Марии Федоровны, был устроен вещевой склад Красного Крест а, в котором работали представительницы высшего общества, иногда к ним присоединялась и сама хозяйка дворца, вступавшая в беседу с польщенными дамами. В результате популярность оба­ятельной вдовствующей императрицы в аристократических кругах столицы еще более иозросяа1.

Канцелярия императрицы Марии Федоровны производила сбор средств в полыу раненых и больных воинов, благодарствен­ные же письма матери царя, адресованные жертвователям, публи­ковались в русской прессе. Нередко вдовствующая императрица принимала дел&гашш различных общин Красного Креста, посеща­ла лазареты. 15 декабря 1914 года она писала великому князю Ни­колаю Михайловичу: «Я посещаю госпитали так часто, как могу. Это единственное мое утешение. Все дорогие нам раненые возвы­шают душу: какое терпение, какая скромность и какая поразитель­ная сила духа! Я ими искренне любуюсь и хотела бы встать на ко­лени перед каждым»4.

О посещении вдовствующей императрицей лазаретов, о ее встречах с больными и ранеными, врачами и сестрами милосердия различных обшип Красного Креста писали газеты, а фотографии, запечатлевшие эти события, публиковались в иллюстрированных изданиях. Создается впечатление, что в некоторые месяцы число газетных информационных сообщений, посвященных патриоти­ческой деятельности матери царя, существенно превышало коли­чество заметок, посвященных царице Александре Федоровне. Но пе только благотворительная деятельность императрицы Марии Федоровны определяла отношение к ней общественного мнения.

Как уже отмечалось выше, в некоторых ситуациях мать импе­ратора пыталась играть и некоторую политическую роль. Порой сановники и аристократы стремились с помощью вдовствующей императрицы донести до Николая II какую-то важную информа­цию, а то и повлиять на процесс принятия политических решений. Упоминаюсь уже. что императрица Мария Федоровна неоднократ ­но, и всякий раз безуспешно, пыталась убедить царя не брать на себя верховное командование в 1915 году. Переселение же матери импера­тора в Киев было знаком нарастания конфликтов в царской семье.

О популярности вдовствующей императрицы свидетельствует и то обстоятельство, что она иногда оказывалась в центре различ­ных патриотических манифестаций. Так. в мае 1916 года в Киеве было организовано шествие детей к дворцу, служившему рези­денцией матери царя. Вдовствующая императрица вышла из своих покоев, раздались крики ура. оркестр играл гимн, после этого соеди­ненный хор женских училищ города исполнил народные песни5.

Возможно, на восприятие образа матери царя в народной сре­де повлияло также и то обстоятельст во, что и после смерти мужа и женитьбы сына вдовствующая императрица Мария Федоровна некоторое время продолжала играть первую роль в различных це­ремониях, на торжественных выходах, приемах и балах. Дни рож­дения и тезоименитства ее продолжали праздноваться как официаль­ные государственные праздники. Иначе говоря, в символической репрезентации монархической власти вдовствующая императрица продолжала играть Важную, хотя и не первостепенную роль

Коспеппо об этом свидетеле гнусл и то обстоялел1.с| по, чго мать императора продолжала осламалься обьекгом оскорблении со сто­роны простолюдином. Очевидно, к 1414 году уже существовала некая развитая традиция оскорблении вдовствующей императри­цы Марии Федорониы. Можно предположить, что па традиция имела фольклорные источники (фигура вдовы нередко предстает как негативный и активный персонаж). Весьма вероятна и связь с народной традицией богохульства: ругая царя «по матери», легко вспоминали и Мать Марию. 11ока »агелен случай оскорбления им­ператора и вдовствующей императрицы двумя пьяными крестьяна­ми Томской губернии, с ними заговорили сборщики денег на Красный Крест. ОлЧн из крестьян живо отреагировал: «... я твой Красный Крест». Второй поднял уровень оскорблений: «Ля ... ЦАРЯ, Россию и мац, его Марию». После этого его приятель так­же разразился площадной бранью в адрес императора''.

Очевидно, как ii в ряде случаев оскорбления императрицы Александры Федороьпы, оскорбление матери паря было продолже­нием оскорбления императора. Так, паря, а также его жену и мать обругал в пылу ссоры с односельчанами пьяный 26-лсший кресть­янин Пермской губернии7.

Все же в большинстве и шестых нам случаев оскорбления ад­ресовались лично вдовствующей императрице Марии Федоровне.

По-видимому, ряд оскорблений имел место в праздничные дни, связанные с чествованием вдовствующей императриц*. Очевидно, некоторые предприниматели и их агенты стремились сделать эл и дни — не самые главные, с их точки зрения, «царские праздни­ки» — рабочими днями, а наемные работники и работницы, наобо- рот, считали, разумеется, их выходными и в данной ситуации были заинтересованы в том, чтобы оказывать матери императора все подобающие знаки Почтения. Так, нам известны три случая оскор­бления Марии Федоровны 21 и 22 июля 1915 года. Эло неслучайно: 22 июля отмечался Лень ее тезоименитства. Некий дорожный мас­тер неосторожно заявил рабочим: «Много их таких <...> (брань), а все будем праздновать». О лом же говорил служащим и некий мас­тер железнодорожного депо: «Мы празднуем только Рождение и Тезоименитство ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, а маленьких ЦА1'ГИ­КОВ не признаем». Разумеется, сразу же последовали доносы со стороны рабочих-гтутейисв, демонстративный монархизм позволял им увеличить время досуга. А два тюремных надзирателя в ответ на отказ арестантов выйти в этот день на работу позволили себе в присутствии свидетелей заявить: «Праздник 22 июля был раньше, но теперь отменен, т. к. ГОСУДАРЫНЯ Мария Федоровна являет­ся сторонницей германского народа и изменницей России». Воз­можно. впрочем, хитроумные арестан ты просто хотели таким обра­зом отомстить придирчивым тюремным служителям, которые в действительности могли и нс произносить дерзких слов, но интерес­но, что для этого они использовали именно такой прием, а обвиня­емым приписывали подобную характеристику матери царя8.

В оскорблениях, как это ни странно, пожилая вдовствующ

Зацікавило?

Змiст

Нові надходження

Всього підручників:

292