Образы монархии и политические слухи

Глава IV

ЛИКИ «ДЕРЖАВНОГО

екий житель Казани, человек явно консервативных взгля­

дов, в декабре 1915 года писал члену Государственной думы

ВОЖДЯ»: ОБРАЗЫ НИКОЛАЯ II В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

И.В. Годневу: «У нас "слава Богу", парламента нет. Есть только нечто при неограниченном монархе. Монарх этот избира­ет министров, облекает их своим доверием и утверждает; перед ним они только ответственны, а они действуют от его лица только и по его доверию. При таких условиях за всс поступки этих лиц отвеча­ет монарх.. Злоба на него и на нем благодаря этому накапливается. Почему-то никто из избранников народа не подчеркнул этого ми­нистрам и императору, и не подчеркивает и теперь. Это ведь необ­ходимо. Не может он совсем не дорожить мнением народа и ува­жением или неуважением к помазаннику. Не может же он не понять, что хулиганы не могут бы ть друзьями и помощниками его, не могут облекаться его доверием и не могут не разрушить обаяние и любовь к помазанникам. Ясно, что народ в конце концов вынуж­ден будет признать, что помазанники перестали быть достойными помазания и обратились только во врагов народа. Всс эти хулига­ны роняют только престиж всего: и государя, и власти, и государ­ства, это проповедь полной анархии, а не монархии»1.

Автор, по всей видимости убежденный монархист, не исключа­ет возможности того, что для людей его взглядов царь в силу свое­го особого положения может превратиться во «врага народа» в гла­зах самого «народа» вследствие политических ошибок и неудачного выбора помощников. Непредсказуемая траектория развития народ­

ного монархического сознания может в известной ситуации пред­ставлять опасность для государя, разрушить ею обаяние, уничто­жить народную любовь к нему. В начале войны ничто, казалось, не предвещало подобного изменения настроений.

1. Единство царя и народа: Репрезентации императорской власти в начале войны

С раннего утра 20 июля (2 августа) 1914 года толпы жителей российской столицы устремились к Неве, ожидая важного события.

Около часу дня император, императрица и царские дочери при­были в Санкт-Петербург из Петергофа на яхге «Александрия» (на­следник престола великий князь Алексей Николаевич был болен и не смог присутствовать на этой важной для династии церемонии). В устье Невы дредноуты «Гангут» и «Севастополь», новейшие и самые мощные корабли российского флота, приветствовали царс­кий штандарт залпами своих орудий. На Английской набережной царь и члены его семьи пересели на паровой катер, который дос­тавил их к Зимнему дворцу, выстрелы пушек Петропавловской крепости оповестили город о прибытии императора в его главную резиденцию. Царя и царицу встречали восторженные толпы, мно­гие вставали на колени, люди кричали, пели гимн «Боже. Царя храни». Великая княжна Татьяна Николаевна записала потом в своем дневнике: «Масса народа на коленях крича ура и благослов­ляя Папа и Мама»2.

Царьнодписал манифест об объявлении войны в Малахитовом зале Зимнего дворца. Манифест призывал к сплочению всего об­щества, всех народов России вокруг престола: «В грозный час ис­пытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение ЦАРЯ с ЕГО народом и да отразит Россия, под­нявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага»'.

Затем в Николаевском зале дворца, заполненном членами им­ператорской семьи, придворными, высшими чиновниками импе­рии, генералами, адмиралами, офицерами гвардии и столичного военного округа, после торжественного зачтения манифеста в при­сутствии императора духовник царской семьи о. А. Васильев совер­шил торжественное молебствие о даровании победы над врагом. На аналое находились специально перенесенные во дворец почитае-

И,i.i. I. Почтовая открытка (1914). Император Николай II, король Великобритании и Ирландии, император Индии Георг v. король Бельгийский Альберт I

мые верующими образа — чудотворная икона Спаса Нерукотвор­ного из часовни Спасителя у домика Петра (этот образ сопровож­дал в походах первого российского императора) и «Казанская зас­тупница» — чудотворная икона Казанской Божьей Матери из Казанского собора.

После молебствия император обратился с речью к присутству­ющим сановникам, придворным, представителям армии и флота, членам иностранных миссий. Он, в частности, сказал: «Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока пос­ледний неприятельский воин не уйдет с земли Нашей». Речь эта была встречена приветственными криками.

Призыв императора нашел отклик у некоторых влиятельных современников, эти слова запомнились, так, великий князь Кон­стантин Константинович, через несколько дней приехавший в сто­лицу. записал в своем дневнике 21 июля: «Узнаем, что накануне был Высочайший выход в Зимнем дворце и что Государь в чудесной речи сказал, что не положит оружия, пока хоть один неприятель не будет изгнан из пределов России»4.

ee/miwn пощь

Ила. 2. Почтовая открытка (1914). Император Николай II, король Великобритании и Ирландии, император Индии I'coprV, президент Французской республики Р. Пуанкаре

Подобная оценка выступления императора подтверждается и описаниями реакции на выступление царя. В копне речи Нико­лая 11 многие присутствующие во дворце опустились на колени, не­которые плакали. Раздались крики «ура», зазвучал гимн, затем на­чалось пение молитв «Спаси, Господи, люди Твоя» и «Многая лета». Военные, высшие гражданские чины и придворные, собравшиеся во дворце, горячо выражали свою преданность императорской се­мье. Царь записал впоследствии в своем дневнике: «...дамы бро­сились целовать руки и немного потрепали Алике и меня». Великий князь Николай Николаевич, только что назначенный Верховным главнокомандующим, провозгласил «ура» и опустился перед Ни­колаем И на одно колено. Он вынул из ножен свою саблю и по­трясал ею в воздухе, другие присутствовавшие генералы и офице­ры также салютовали императору обнаженными клинками. Весь зал присоединился к пению гимна. Великая княжна Татьяна Ни­колаевна так описала атмосферу, царившую во дворне: «Потом Папа им несколько теплых слов сказал, и они ужас как кричали. Чудно было хорошо»5.

Кн. .?. Обложка журнала (1914)

Современники заметили, что текст царского манифеста напо­минал обращения Александра I при начале войны с Наполеоном в 1812 году6. И сам император, если верить воспитателю наслед­ника П. Жильяру, сравнивал 27 июля начавшуюся войну с Отече­ственной войной 1812 года: «Я уверен теперь, что в России под­нимется движение, подобное тому, которое было в Отечественную войну 1812 г.»7.

синй эорналь

) «мг/М > Гм»«* vfyttmtfp*.         * »<-»

Подобное настроение в начале войны разделяли многие рус­ские патриоты самого разного толка. Очевидно, память о давнем конфликте, оформленная во многом романом J1.H. Толстого и ак­туализированная во время недавнего юбилея, широко отмечавше­гося в России в 1912 году, определяла и отношение к новой войне: «Россия чеховских рассказов вдруг переродилась в эпическую Рос­сию толстовской "Войны и мира"», — писало «Новое время» в са­мом начале войны. Женский журнал уже в номере от 1 августа от­мечал: «Современная война — война народов, но для нас, русских, это такая же отечественная война, какой была война 1812 г.»8. Начав­шуюся войну уже в августе 1914 года газеты называли «Второй оте-

чес I венной войной», потом это наименование проникло в офици­альные документы, затем она именовалась и Великой отечествен­ной войной9.

После зачтения манифеста император и императрица появи­лись на Среднем балконе, выходящем на Дворцовую площадь. Появление царской четы было встречено с восторгом большой тол­пой, собравшейся перед дворцом. Манифестанты держали государ­ственные флаги и большие портреты императора"1. Перед Никола­ем II склоняли флаги, часть собравшихся на площади опустилась на колени, раздались звуки гимна.

Реакцию годны на Дворцовой площади невозможно понять, если не учитывать совершенно особую атмосферу, царившую уже на протяжении нескольких дней в столице Российской империи. С 13 июля жители города стали свидетелями патриотических ма­нифестаций солидарности с Сербией. Как правило, манифестации формировались на Невском проспекте, одним из сборных пунктов был угол Садовой улицы, там, в витрине газеты «Вечернее время», вывешивались плакаты с последними новостями. Чаще всего ма­нифестанты направлялись к зданию сербского посольства на Фур- шгадтской улице, где русские общественные деятели и сербские дипломаты обменивались речами. Известие об объявлении Авст­ро-Венгрией войны Сербии, весть об объявлении мобилизации в России, наконец, новость об объявлении Германией войны России еще более подогревали настроение. Демонстранты выкрикивали лозунги: «Да здравствует Сербия!», «Долой Австрию!», «Долой нем­цев!». Постоянно исполнялся гимн «Боже, царя храни» и песнопе­ние «Спаси господи».

Обилие возбужденных людей на улицах столицы не могло не беспокоить власти, полиция вначале пыталась предотвратить пат­риотические манифестации. Впрочем, огромные толпы прорыва­ли оцепления и доходили до сербского посольства. Однако полиция все же не допускала распаленных манифестантов к германскому и австрийскому посольствам, с этой целью даже устраивались им­провизированные баррикады: полиция преграждала улицы, оста­навливая трамваи, дрожки извозчиков и телеги ломовиков. Уже 13 июля толпа поднимала национальный флаг, затем использова­ние флагов стало массовым, манифестации иногда возглавлялись живописными группами знаменосцев. В тот же день отдельные группы манифестантов провозглашали здравицы в честь импера­тора. Не позже 16 июля манифестанты стали использовать и боль­шие портреты царя.

В эти дни патриотические манифестации состоялись также в Москве, Киеве, Нижнем Новгороде, Одессе, Тифлисе и других го­родах империи. Однако движение на улицах столицы явно выде­лялось своим размахом. Полиция первоначально пыталась не пу­стить манифестантов и на Дворцовую площадь, однако к 8 часам вечера 17 июля несколько тысяч манифестантов, несущих нацио­нальные флаги, портреты царя и наследника, были гуда допущены. «Знаменосцы», несущие портреты, выстроились перед дворцом большим полукругом, портреты осенили флаги. По команде руко­водителей манифестации тысячи людей опустились на колени и троекратно пропели «Боже, царя храни».

В последующие дни корреспонденты фиксировали все большее число портретов императора и цесаревича. Так. но Невскому цир­кулировал автомобиль, украшенный национальными флагами, его пассажиры, двое студентов, держали в руках большие портреты царя. Экзальтированная атмосфера на улицах столицы заставила писателя В. В. Розанова сравнить патриотические манифестации с великим христианским праздником: «Что-то неописуемое делает­ся везде, что-то неописуемое чувствуется в себе и вокруг. Какой-го прилив молодости: на улицах народ моложе стал, в поездах моло­же... В Петербурге ночью — то особенное движение и то особен­ное настроение, разговоры, тон. то же самое выражение лиц, какое мы все и по всем русским городам знаем в Пасхальную ночь»".

События 20 июля на Дворцовой площади были подготовлены манифестациями предшествующей недели, имевшими большое общественное значение, влиявшими на процессы принятия поли­тических решений. Выход царя к народу стал кульминационной точкой этого движения. В нем стихийные импровизации уличной толпы дополнялись действиями различных организаций, прежде всего славянских обществ, которые направляли манифестации, органи зовывали порядок и. по-видимому, поддерживали контакты с властями.

Одним современникам запомнилось, что царь, вышедший на дворцовый балкон, крестился и плакал, но председатель Государ­ственной думы М.В. Родзянко вспоминал эту сцену иначе: «Госу­дарь хотел что-то сказать, он поднял руку, передние ряды зашика­ли. но шум толпы, несмолкаемое "ура" не дали ему говорить. Он опустил голову и стоял некоторое время, охваченный торжествен­ностью минуты единения царя со своим народом, потом повернул­ся и ушел в покои». И современной монархической пропагандой эта сцепа, в которой царь безмолвствовал, а народ выражал свое мнение восторженными криками, изображалась как символ полно­го единства царя и народа. Газета «Новое время» писала даже не о единении, а о «полном и бе ^раздельном слиянии Царя с народом»-, устами иаря-де говорит сам народ. Автор газеты, развивая эту тему взаимной любви народа и императора, писал: «В эту минуту каза­лось, что Царь и Его народ как будто крепко обняли друг друга и в этом объятии встали перед великой Родиной. Всюду глядели на Государя сквозь слезы — и это были слезы умиления и любви». В этих условиях никакие речи монарха и не были нужны: «Не слыша Государя, не зная, что Он говорил недавно там. во дворце, все пони­мали. что Он — сама любовь к народу, и в Его невольном безмолвии среди бури этих приветствий... Это был особенный разговор Царя с Его народом, им только понятный, после которого укрепляется еше сильнее взаимная любовь, растет мужество и смело глядят глаза в будущее. ... Кто разорвет этот союз? Да живут Царь и народ!»12

Некоторые свидетели событий ценили сдержанность русскою царя, противопоставляя се театральным жестам германского импе­ратора в начале войны: «15 то же самое время Вильгельм в Берлине произносил речи с балкона дворца перед огромной толпой, пыта­ясь разжечь своим красноречием патриотизм в сердцах людей. А Николай стоял перед своими подданными, не произнося ни сло­ва. не делая ни жеста, и они опускались на колени в преклонении перед "белым царем", даруя ему величайший час в его жизни!»13

Провинциальные издания, авторы которых не могли быть сви­детелями событий на площади, добавляли новые живописные де­тали. преувеличивая масштаб и без лого значительного события. Газета, выпускавшаяся во Львове после занятия города русскими войсками, лак «вспоминала» тот день:

И когда была объявлена война, на огромной плошали 'Зимнего дворца собралось более ста тысяч самой разнообразной публики. Тут были и рабочие, и чиновники, н студенты — iyi были все.

Четыре часа стояла эта толпа, ожидая своего Государя, четыре часа титанический хор пел русский гимн, и котла на балконе 'Зимнего двор­ца появился Государь, поднялась буря, понеслось бесконечное ура. все как один упали на колени, п в воздух полетели тучи шапок".

Под влиянием восторженных сообщений прессы в сознании ряда мемуаристов эта торжественная грандиозная церемония на

Дворцовой площади также запечатлелась еше более величествен­ной, чем она была на самом деле. С. Булгаков, не бывший в это время в Петрограде и узнавший о церемонии объявлении войны из газет, вспоминал ее так: «Начавшаяся война принесла неожидан­ный и небывалый па моем веку подъем любви к Царю. ...особенно потрясло меня описание первого выхода в Зимнем Дворце, когда массы народные, повинуясь неотразимому и верному инстинкту, опустились на колени в исступлении и восторге, а царственная чета шла среди любящего народа на крестный подвиг. О, как я трепетал от радости, восторга и умиления, читая это. ... Дчя меня это было явление Белого Царя своему народу, на миг блеснул и погас апока­липсический дух Белого Царства. Для меня это было откровение о Царе, и я надеялся, что это — откровение для всей России»15.

Действительно, сцена выхода императора на балкон обрастала все новыми подробностями. Автор одной газетной статьи писал о реакции простодушных призывников-крестьян, которые не были осведомлены о последних событиях. С жадностью они расспраши­вали знающего человека, приехавшего в деревню из столицы, ко­торый смог, наконец, удовлетворить их любопытство:

Но больше всего произвело ва них впечатление того, как Государь выхолил на балкон Зимнего дворца и говорил с народом, что был на пло­щади. Их особенно поразило то, как два десятка тысяч человек стали на колени и как все готовы были пролить кровь за отечество.

—                       Вот это так! — одобряли они и с грустью прибавляли:

—                       И ничего-то мы не знаем"'.

Между тем их собеседник, воспринимавшийся крестьянами как эксперт, нарисовал воображаемую картину разговора импера­тора со своим народом, разговора, которого в действительности не было. Воображение патриотов создавало такой идеальный образ объявления войны русским императором, который соответствовал их представлениям о единении царя и народа.

Даже авторы обличительных брошюр, в обилии появлявшихся в 1917 году после свержения монархии, вспоминали ту величе­ственную церемонию:

В Петербурге народ опустился на плошадн перед царем на колени. Царь произнес речь, в которой, подражая своему прадеду, дал торжественное обещание не заключать мира до тех пор, «пока хоть один вооруженный неприятель останется на земле русской». Это был великий момент, ког­да монархия вновь могла окружить себя нравственным ореолом, вновь утвердить себя в сознании народном...17

Некоторые современники, однако, считали, что Николаю II следовало бы ознаменовать начало войны более внушительными и торжественными символическими акциями: «Каким надо быть тупым и глупым, чтобы не понять народной души, и каким чер­ствым, чтобы ограничиться поклонами с балкона... Да, Романовы- Гольштейн-Готторпы не одарены умом и сердцем», — записав в своем «дневнике» М.К. Лсмкс1*. Подразумевалось, что царская се­мья, давно уже породненная с немецкими правящими династиями, не может осознать величие национального сознания русского на­рода, поднявшегося на решительную борьбу с Германией. Однако, как уже отмечалось выше, весьма вероятно, что перед публикаци­ей Лемке отредактировал свой «дневник», рисуя задним числом свои собственные взгляды более радикальными, ретроспективно делая их более оппозиционными, более враждебными царю и всей династии Романовых.

В то же время на некоторых современников манифеста воен­ного времени произвели прямо противоположное впечатление. Москвич А. Шснрок в октябре 1914 года сравнивал высочайшие манифесты разных эпох: «Обыкновенно они бывати довольно официальны. Манифесты же Николая II чем дальше, тем больше становятся привлекательны по своей искренности и полному отсут­ствию германской надменности. Эти Манифесты вполне соответ­ствуют духу Православного парода и Белого ЦАРЯ, Сына и За­щитника Православной Церкви»14. Очевидно, автор, человек монархических взглядов, был заведомо предрасположен к поло­жительному восприятию обращений императора. Однако, как вид­но, ранее он все же замечал в них некоторые черты «неискреннос­ти» и «германской надменности». Особая атмосфера, царившая в начале войны, и особенности монархической риторики военного времени способствовали национализации образа царя в его глазах.

После окончания церемоний в Зимнем дворце царская семья вновь поднялась на борт своей яхты, корабль взял курс на Петер­гоф. Современница, стоявшая в этот момент на берегу Невы, опи­сывала императора, покидавшего столицу, она запомнила «одино­кую фигуру на мостике яхты, в скованном приветствии поднявшую руку к козырьку морской фуражки, посреди столь шумных изъяв- лепий народного почтения и любви, какие, несомненно, редко выпадают па долю любого государя»20.

Император был главным действующим липом важного в по­литическом отношении церемониала объявления войны, он же. очевидно, был главным его сценаристом и режиссером. Однако церемония предоставляла возможность и для других импровиза­ций политического свойства. После отъезда царской четы мани­фестации перед дворцом продолжались. Порядок на Дворцовой площади охранялся добровольной охраной, во главе которой сто­ял член Государственной думы Н.Н. Лихарев, политик правых взглядов. Он разъезжал верхом па лошади в живописном боярс­ком костюме. Затем многие манифестанты переместились на Марсово поле, деятели славянских обществ произносили речи, манифестации состоялись у английского, французского, сербско­го и болгарского посольств.

Однако вскоре выяснилось, что патриотические манифестации, использующие национальные и монархические символы, могут в известной ситуации представлять немалую опасность для обще­ственного порядка на улицах столицы. Возбужденные толпы сры­вами вывески с надписями на немецком языке, били стекла в ок­нах немецких магазинов, крушили витрины в редакциях немецких газет. 22 июля толпы манифестантов с национальными флагами, состоящие в значительной степени из рабочих, стали собираться у германского посольства. С пением русского гимна они пытались пробиться в здание, и, хотя полиции удалось Оттеснить большую часть манифестантов, кому-то удалось проникнуть в посольство. Из здания выкидывались немецкие флаги, знамена, портреты гер­манского императора, которые рвались и сжигались. На месте германского герба был водружен российский флаг. С крыши по­сольства были сброшены массивные Скульптуры. В то же время царские портреты, находившиеся в немецкой миссии, были тор­жественно вынесены, манифестанты пронесли их по улицам с пением русского гимна.

Действия толпы представляли собой своеобразную символи­ческую победу над врагом, уничтожение символов противника ос­вящалось почитанием национальной символики, и в том и в дру­гом случае портреты монархов играли большую роль. Между тем в здании начался пожар, впоследствии в посольстве был обнаружен труп 62-лстнего немецкого переводчика, который уже долгие годы жил в России. Хотя следствие, проведенное русскими властями, утверждало, что он был убит кинжалом еше до штурма германской миссии, вся история со штурмом посольства и убийством служа­щего была крайне невыгодна России, она. казалось бы. подтверж­дала тезисы германской пропаганды, изображавшей своего восточ­ного противника страной варварской и дикой. Русские власти арестовали до сотни манифестантов, участвовавших в этом погро­ме. Однако немалая часть общественного мнения с одобрением восприняла нападение на немецкое посольство. Публика в кине­матографах столицы с восторгом встречала кадры кинохроники, демонстрирующие здание после разгрома, воспринимавшегося как первая русская победа над врагом

Опасность неконтролируемых проявлений патриотизма и мо­нархизма была осознана властями, 23 июля все манифестации в сто­лице были запрещены распоряжением градоначальника, затем эта мера была распространена и на Санкт-Петербургскую губернию.

)тн распоряжения предот вратили в Санкт -Петербурге манифе­стации, вызванные вступлением в войну Великобритании. К зда­ниям Русско-английской торговой палаты и британского посоль­ства направлялись большие толпы людей с флагами и портретами царя и английского короля, однако полиция препятствовала пуб­лике собираться. Полиция не могла полностью запретить состояв­шуюся через несколько дней франко-бельгийскую демонстрацию, участ ники которой склоняли национальные флаги перед большим портретом царя, выставленным в конторе газеты «Вечернее вре­мя» на углу Невского и Садовой. Однако затем они по предложе­нию полиции спокойно разошлись. Последовавшие 21 августа ма­нифестации по случаю занятия русскими войсками Галича и Львова также предотвращались властями, полиция предлагала публике расходиться".

В других городах империи манифестации не отменялись, но и там патриотические демонстрации перерастали порой в погромы. Так, в Николаеве толпа демонстрантов учинила разгром популяр­ного в городе «петербургского» кафе, принадлежащего германо- подданной21.

Запрещая в столице уличные манифестации, власть использо­вала для патриотической мобилизации хорошо организованные официальные церемонии. 26 июля в Зимний дворец прибывали члены Государственного совета и Государственной думы, ранее распушенных до осени, но специально созванных по случаю на­чала войны. Набережная перед дворцом вновь была усыпана на- ролом, ожидавшим приезда императора. В задах же дворца, по со­общению корреспондента, «расшитые мундиры придворных и министров смешались с сюртуками и фраками депутатов»24. По­добное стилистическое «смешение» символизировано единство правительства и представительства, власти и общества. К моменту же прибытия императора «мундиры» были отделены от «сюрту­ков» и «фраков»: присутствующие расположились, следуя указа­ниям церемониймейстеров, в строго установленном порядке в громадном Николаевском заде.

Во время этой церемонии Николай II издал и новый манифест об объявлении состояния войны с Германией и Австро-Венгрией. Составителям царского манифеста удаюсь подобрать удачные об­разы, запоминающиеся слова, которые нашли отзвук в сознании многих жителей империи. Там. в частности, говорилось: «Да бла­гословит Господь Вседержитель Наше и союзное Нам оружие, и да поднимется вся Россия на ратный подвиг с железом в руках, с кре­стом в сердце»25.

Этот яркий призыв к религиозно-милитаристской мобилиза­ции страны впоследствии не раз цитировался современниками. Патриотическое стихотворение, опубликованное в массовом жур­нале, гласило:

С крестом н сердцах, железо взявши в руки.

Они идут, отвагою горя.

Пусть враг грозит, готовя злые муки.

Они идут без трепета разлуки.

Чтоб умереть за брат ьев и царя

Показательны и названия нескольких художественных произ­ведений, опубликованных в годы войны, они также цитировали слова царя27. Под заголовком «С крестом на груди, с железом в ру­ках» иллюстрированный журнал «Искры» опубликовал рисунок английского .художника, который был посвяшен дню объявления войны в русской столице: старый дворцовый гренадер, ветеран былых сражений, украшенный боевыми наградами, смогриг вслед уходящим войскам с тревогой и надеждой28.

Вернемся к событиям 26 июля. Император, одетый в походную форму, вместе с Верховным главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем вышел к депутатам Государственной думы, членам Государственного совета, министрам и придворным чинам, собранным в Николаевском зале. Царь произнес речь, по­священную монархическо-патриотической мобилизации, он, в частности, отметил, что «огромный подъем патриотических чувств любви к родине и преданности к Престолу, который как ураган пронесся по всей земле Нашей, служит в моих глазах и. думаю, в ваших, ручательством в том, что Наша великая матушка Россия доведет ниспосланную Господом Ьогом войну до желанного кон­ца». После речи царя зазвучали крики «ура», раздалось пение го­сударственного гимна.

Затем выступили председатели палат. Прием в Зимнем дворце выглядел как яркая демонстрация патриотической и монархичес­кой мобилизации всего общества — представители всей страны демонстрировали свою готовность объединиться вокруг императо­ра. Генерал Д.Н. Дубенский, «летописец царя» эпохи войны, так описывал это событие в официальном издании, подготовленном Министерством императорского двора: «В ответ на государев при­зыв выступили председатели обеих палат и выразили от лица всех собравшихся глубокое чувство преданности своему монарху...» Дей­ствительно. эта тема звучала в обоих выступлениях. И.Я. Голубев, председатель Государственного совета, заявил: «Единение возлюб­ленного Государя и населения империи Его усугубляет ее мошь». М.В. Ролзяико, председатель Государственной думы, отметил: «Пришла пора явить миру, как грозен своим врагам русский народ, окруживший несокрушимою стеной своего венценосного вождя с твердой верой в небесный Промысел». По свидетельству некото­рых современников, царь слушал эти речи со слезами на глазах. Когда император покидал зал, присутствующие пели «Спаси. Гос­поди, люди Твоя»29.

Рисунки торжественного приема в Зимнем дворце 26 июля печатались в иллюстрированных журналах-"'. Очевидно, художни­ки либо лично присутствовали па церемонии, либо опирались на рассказы присутствовавших (во дворец на этот раз были приглаше­ны и видные представители русской печати — всего до тридцати человек).

После приема во дворце состоялись раздельные заседания Го­сударственной думы и Государственного совета. Дубенский писал, что они были «единодушным выражением горячего патриотизма и горячей любви к царю и родине»".

Это категорическое утверждение «царского летописца» не вполне соответствовало действительности. Некоторые депутаты Думы, призывавшие к патриотической мобилизации в своих речах, не упоминали вообще об императоре, а социал-демократ, меньше­вик В.И. Хаустов вообще осудил войну и милитаризм. В го же вре­мя для ряда думцев и членов Государственного совета монархизм и патриотизм были слиты воедино, об этом свидетельствуют их выступления.

Тема единства царя и народа звучала и в выступлении предста­вителя Центра графа В. В. Мусина-Пушкина, депутата от Москов­ской губернии: «...бывают моменты в жизни народа, когда все мыс­ли, все чувства, все порывы народа должны выразиться в одном клике. Да будет этот клик: "Бог, Царь и народ" — и победа над вра­гом обеспечена». Пресловутую традиционную верность остзейского дворянства поспешил засвидетельствовать барон Г.Е. Фслькерзам, депутат Курляндской губернии: «Искони верноподданное населе­ние Прибалтийского края готово, как всегда, встать на защиту Престола и отечества». Лидер националистов П.Н. Балашев, депу­тат Подольской губернии, утверждал: «В полном единении с нашим Самодержцем пройдем сквозь строй всех испытаний, каковы бы они ни были, и достигнем святой цели»-'2.

Перед депутатами Думы выступили представители правитель­ства — председатель Совета министров И.Л. Горемыкин. министр финансов П.Л. Барк, но наибольший успех выпад на долю министра иностранных дел С.Д. Сазонова, передавали, что текст его речи под­готовил князь Г.Н. Трубецкой. Министр закончил свое выступление со слезами в голосе, все депутаты, стоя, приветствовали его33.

Консервативных публицистов необычайно умиляли патриоти­чески-монархические манифестации большинства депутатов Думы. М.О. Меньшиков, преувеличивая степень единства думцев, писал в «Иовом времени»: «Левые гак же бурно и так же единодушно кри­чали "ура", рукоплескали патриотическим девизам, восторженно пели "Боже, Царя храни", — как Пуришкевич и Марков»34.

Еще более определенно тема единства царя и народа звучала в выступлениях многих членов Государственного совета. И.Я. Голу­бев отмстил, что «Россия всегда черпата силы и крепость в непре­рывном единении со своим Царем. При наступившем тяжелом испытании это единение усугубляет мощность России». Д.П. Голи­цын-Муравлин заявил: «С Царем и за Царя, и Россия победит». Д.Д. Гримм трактовал тему единения несколько по-другому, он отмечай что императору «благоугодно было созвать Государствен­ный совет и Государственную думу, дабы быть в полном единении со Своим народом». Иначе говоря, лишь работа палат может слу­жить необходимым условием выражения единства паря и народа. В этой же ситуации, по словам Гримма, «мы обращаем наши взо­ры па Верховного Вождя нашей русской армии и флота, на наше­го Монарха, который в своей священной Особе олицетворяет един­ство. мошь и славу нашего отечества»'5.

Как видим, столь распространенная после начала войны тема единства паря и народа имела различные оттенки: в одних случаях это единство рассматривается как величина постоянная, в других же оно обуславливается, оно является следствием определенных верных действий императора, который должен опираться на народ­ных представителей.

Различные патриотические резолюции 1914 года также всячес­ки развивали тему единства народа и государя, которое служит за­логом грядущей победы. Так, резолюция, вынесенная Саратовской юродской думой 25 июля, гласила: «Сильная своим единением с царем Русь вынесет все испытания войны». О том же писали и многие ведущие газеты. Московское «Утро России» заявляло: «В этот великий момент вся Россия в едином порыве доверия и люб­ви сплачивается вокруг своего Державного Вождя, ведущего Рос­сию в священный бой с врагом славянства»1".

Другая важная церемония, связанная с объявлением войны, со­стоялась в начале августа в Москве, куда о тправилась царская семья. В официальной пропаганде цель визита объяснялась так: «Ища бла­годатной помощи свыше, в тяжелые минуты переживаний Отече­ства, по примеру древних русских Князей и Своих Державных пред­ков ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО с ГОСУДАРЫНЕЙ ИМПЕРАТРИЦЕЙ и со всем Августейшим Семейством изволил прибы ть в Первопрестольную столицу, чтобы поклониться москов­ским святыням и помолиться древней Троице, у гробницы 11ебесно- го Заступника п Предстателя у Престола Божия за Русскую Землю, Св. Преподобного Сергия»". Парь на глазах у всей страны обращал­ся к древней (в действительности же «изобретенной») традиции, стремясь использовать ее для патриотической мобилизации.

4 августа император и его семья прибыли в Москву. На вокза­ле исполняющий обязанности городского головы В.Д. Брянский преподнес царю хлеб и соль, сю приветственная речь также была посвящена теме несокрушимого и полного единства императора и народа: «Великий народ слился со своим царем. Никто не разлу­чит их. Он знает, что с державным вождем, призвавшим его к го­сударственному строительству, он придет в царство силы и мира».

Эти слова точно передавали замысел императорского визита в древнюю столицу: он должен был стать демонстрацией абсолютно­го «слияния» народа и царя. В разных вариациях эта тема развива­лась консервативной печатью, «Новое время» писало: «Царь в серд­це России, в Москве! Сюда пришел Державный вождь в годину испытаний, чтобы здесь в единении с народом помолиться и при­нять благословение вековых русских святынь на великое бранное дело за родину».

Огромный город торжественно встречал российского импера­тора. Задолго до приезда царской семьи Москва готовилась к его приезду. Город расцветился флагами, многие дома были задрапи­рованы цветами национальных флагов, в витринах богатых мага­зинов белели элегантно декорированные бюсты царя и царицы. Затем появилась и востребованная покупателями новинка — бюст наследника в казачьей форме. На окнах и бачконах были выстав­лены портреты царя, его бюсты. На Тверской улице на всех трам­вайных столбах устроены корзины с цветами. Накануне визита пресса специально оповещала, что доступ к путям царского проезда будет совершенно открыт дчя народа, очевидно, власти были заин­тересованы в том. чтобы встреча императорской семьи стала дей­ствительно народной, массовой. Таковой она и была: по пути сле­дования императорского кортежа в Кремль за рядами войск, одетых в поход!гую форму, стояли сотни тысяч москвичей. Царский авто­мобиль забрасывали цветами, гремели колокола церквей, духовен­ство выходило из своих храмов и благословляло императора38.

Между тем наследника и по приезде в Москву продолжат бес­покоить сильные боли, однако на этот раз царская чета пожелала, чтобы великий князь Алексей Николаевич непременно принял участие в важной официальной церемонии. Воспитатель цесареви­ча записал в своем дневнике: «Когда сегодня Алексей Николаевич убедился, что не может ходить, он пришел в большое отчаянье. Их Величества тем не менее решили, что он все же будет присутство­вать при церемонии. Его будет нести один из казаков. Но это жес­токое разочарование для родителей:

Змiст

Нові надходження

Всього підручників:

292