Образы монархии и политические слухи

Глава III

ДЕЛА ПО ОСКОРБЛЕНИЮ ЧЛЕНОВ ИМПЕРАТОРСКОЙ СЕМЬИ: ОСОБЕННОСТИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И ОСОБЕННОСТИ ИСТОЧНИКА

И

мперское «Уложение о наказаниях» рассматриваю оскорб­ление членов правящей династии как серьезный просту­пок — до восьми лет каторги мог получить человек, винов­ным «в оскорблении Царствующего Императора, Императрицы ним Наследника престола, или в угрозе их Особе, или в надруга- и Ii.i Iне над их изображением, учиненным непосредственно или мин и заочно, но с целью возбудить неуважение к Их Особе, или н г 1с и росгранении или публичном выставлении с той же целыо со­чинения или изображения, для Их достоинства оскорбительных». Jlpvi не статьи «Уложения» предусматривали подобные наказания и id in корбления иных здравствующих членов императорской фами­лии, ,i м к же «Деда, Родителя, или Предшественника Царсгвуюше- Императора». Правда, если оскорбление было совершено «без in*'Hi но (будить неуважение», то и наказание существенно смягча- нч I, I ели же преступление совершалось «но недоразумению, или Нмигжес I ну, либо в состоянии опьянения», то и это считалось об- I ftiMU'iiu iBOM, облегчающим вину обвиняемого1. Соответственно, ин 'ин но букве закона, трезвые, грамотные и образованные право- Мирушиичи должны были подвергаться более суровому наказанию.

..........  I зало многих обвиняемых выставлять себя менее образо-

Яинными. чем они были в действительности, а также менее трез­выми. им они были в момент совершения ими преступления.

Историк Е.А. Колотилыцикова, изучавшая оскорбления в Твер­ской губернии в 1881 — 1904 голах, отмечает, что наказания за это преступление в основном ограничивались арестами нарушителей при волостных правлениях, реже — тюремным заключением2. Это было характерно и для периода Первой мировой войны, хотя встре­чались и отдельные случаи более суровых наказаний.

Современный исследователь В.Б. Безгин, изучавший дела по оскорблению царя крестьянами с 1880-х по 1907 год, отмечал: «Об­щим в делах об оскорблениях этого периода являлось то, что кра­мольные речи звучали чаше всего в трактире, а произносившие их были пьяны»3.

В рассматриваемый нами период оскорбления совершались не только в питейных заведениях. К тому же. как уже отмечалось, обвиняемые во время допросов порой явно преувеличивали сте­пень своего опьянения — они не без основания полагали, что к пьяному оскорбителю членов царской семьи власти отнесутся бо­лее снисходительно. Неудивительно, что органы дознания тщатель­но стремились определить, действительно ли обвиняемый был пьян в момент совершения им преступления: это могло существенно повлиять на тяжесть налагаемого наказания.

Иногда власти привлекали по этим статьям «Уложения» тех людей, которые, по их мнению, оскорбляли государственную сим­волику. Так. дела возбуждались против лип, отказывавшихся встать при исполнении государственного гимна, не снимавших в этой ситуации головные уборы'.

Оскорбление членов императорской семьи считалось преступ­лением государственным. Упомянутые статьи включались в главу третью «Уложения о наказаниях»: «О бунте против Верховной вла­сти и о преступных деяниях против Священной Особы Императо­ра и Членов Императорского Дома». Именно оскорбления импе­раторской фамилии перед Мировой войной давали наибольшую долю государственных преступлений. Современный исследователь истории одного из губернских жандармских управлений отмечает, что самым распространенным основанием для привлечения к доз­нанию по обвинению в государственном преступлении было про­изнесение «дерзких слов» или «преступных выражений» против особы государя императора5.

Этот вывод подтверждается и другими источниками, описыва­ющими ситуацию во всей России. Так. в 1911 году 62% лиц, осуж­денных за государственные преступления, проходило по соответ- ст вуюшим статьям «Уложения о наказаниях». Иногда власти счи­тали необходимым явных политических противников привлекать к судебной ответственное™ именно за оскорбление императорского дома. Так, когда известный «охотник за провокаторами» B.J1. Бурцев вернулся в Россию после начала Первой мировой войны, то он при пересечении границы был задержан и передан в распоряжение прокурора Петроградской судебной палаты, который возбудил предварительное следствие по обвинению Бурцева в преступле­нии, предусмотренном 1-й частью статьи 103 Уголовного уложе­ния. В вину ему вменялась публикация в 1913 году в парижской ia icтс «Будущее» статей, оскорбляющих императора. Особое при­сутствие Петроградской судебной палаты признало Бурцева винов­ным, он был приговорен к ссылке на поселение.

Однако большая часть лиц, привлеченных к ответственности за оскорбление членов императорской семьи в 1911 голу, не рассмат­ривалась властями как серьезные политические преступники. Большинство (1167 из 1203) отделались арестом, часто кратковре­менным. И состав преступников весьма отличался: если другие милы государственных преступлений совершались в основном представителями т.н. «интеллигентных слоев общества», т.е. лица­ми, имевшими среднее и высшее образование, то за оскорбление императорской фамилии к уголовной ответственности привлека­лись преимущественно поденщики, горнорабочие и главным обра- 1ом лица, занимающиеся сельским трудом (в 1911 году 80% лиц, привлеченных за оскорбление Его Величества, составили кресть­яне I Среди людей, совершивших другие государственные преступ- В'пия, представителей национатьных меньшинств было больше, чем ич доля в населении империи, а по делам за оскорбление им- т'р,морской фамилии привлекались преимущественно русские (I < . соответственно бюрократ и ческой классификации того време­ни. ве ликороссы, украинцы, белорусы)6. Итак, если верить совре­менной уголовной статистике, оскорбление представителей царс- »он < емьи это прежде всего преступление «пьяное», «русское» и • ► респ.япское».

Вря I ли, однако, представители иных сословий и других этни- и > I ич фуип реже, мягче или осторожнее оскорбляли в своих ре- 'W I н нов царствующего лома Романовых. Это подтверждают иные источники. Так, французский посол, характеризуя пастрое- ним и 11етрогр;|де в октябре 1914 года, отмечал, что такое преступ- лишг. как «оскорбление его величества», является привычным проступком в светских беседах высшего общества столицы7. Одна­ко участников этих светских разговоров, которые велись в петрог­радских особняках, к уголовной ответственности за это преступ­ление не привлекали. Вернее было бы предположить, что в русской (т.е. великорусской, украинской, белорусской) крестьянской, де­ревенской среде в силу различных причин чаше находились же­лающие информировать власти о преступлении этого рода, а об­разованные горожане разного положения сравнительно редко использовали именно это обвинение в своих доносах.

Существовало несколько типичных ситуаций, при которых в русской деревне оскорблялись царь и члены его семьи. Условно можно разделить их на «случайные» оскорбления, «карнавальные» оскорбления, оскорбления, связанные с конфликтами на селе, мотивированные религиозные оскорбления и, наконец, собствен­но политические оскорбления — оскорбления в связи с недоволь­ством политикой государства, которую олицетворяли царь и неко­торые другие члены императорской фамилии.

Нередко речь простолюдинов была столь насыщена непристой­ностями, что любое упоминание императора или членов его семьи в самом обычном разговоре могло формально рассматриваться как грубое оскорбление царствующего дома — имя члена импера торс­кой семьи попросту «обрамлялось» привычными и неизбежными ругательствами, которые могли и не нести никакой особой смыс­ловой нагрузки. Как заявил один из обвиняемых за оскорбление царя, он «выразился бранными словами исключительно но при­вычке всякий разговор сопровождать бранью», или. как сказал дру­гой крестьянин, признавший себя виновным, он «произнес бран­ные слова по отношению к Особе ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА по привычке всегда употреблять в разговорах брань»5. Возможно, при записи объяснения и оправдания обвиняемых были искажены, по смысл заявлений они. скорее всего, передавали верно. Власти, оче­видно. порой учитывали это обстоятельство. Так. в одном уголов­ном деле по оскорблению царя встречается следующий коммента­рий, звучащий если и не как оправдание, то как аргумент в пользу более снисходительного отношения к провинившемуся: «...а, вдо­бавок, сше нецензурные слова вошли в обыкновенность, то он мог сказать без всякой цели, не зная, ч то этим наносит оскорбление особе ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА»''. Похожее объяснение своего преступного поведения обвиняемыми содержится и в некоторых других делах: ненамеренно оскорбил царя «по привычке беецсль- но сопровождать разговор бранными словами. ...не относил тако­вых к священной Особе ГОС'УДЛРЯ»; «Цели оскорбить ПЕ ВЕЛИ­ЧЕСТВО у него не было. Вранное слово он употребил по привыч­ке к сквернословию»10.

В некоторых же случаях оскорбление было следствием «вывер­нутого», «карнавального» поведения в особой, необычной ситуа­ции, отличавшейся от повседневной жизни. Такая особая ситуация требовала и особого поведения, и особых слов. Так, в ряде случаев пьяный человек должен был вести себя совсем не так, как человек трезвый, код поведения в этой ситуации менялся на противопо­ложный. Соответственно сакральное в таких ситуациях обознача­лось как профанное, высокое — как низкое. Очевидно, многие люди искренне полагали, что в таких особых случаях они мот безнаказанно оскорблять и царя, и Бога. Показательно, что оскор­бления Царя Небесного и паря земного переплетались: это может косвенно свидетельствовать о сохраняющейся традиции сакрали­зации монарха. Так. еще в 1911 году некий крестьянин, «будучи несколько выпивши», брел по улицам заводского поселка и гром­ко сообщал встречным, что Бога он боится, но святых угодников и Божию Матерь не почитает, ругал ее, Чудотворца Николая, Се­рафима Саровского и государя императора матерными словами". Мы не знаем, насколько серьезно обвиняемый относился к своим словам, но сам факт помещения царя в ряду святых весьма инте­ресен. пьяный крестьянин бросат вызов определенной сакральной структуре, частью которой для него, бесспорно, был и образ рос­сийского императора. Этот случай, однако, нельзя считать приме­ром антимонархического сознания, точно так же как и богохуль­ство не всегда указывает на сознание атеистическое или даже на сознание антиклсрикальное.

Показательно, что в пьяном состоянии обвиняемые оскорбля­ли прежде всего царя, так, например, среди оскорбителей велико­го кпязя Николая Николаевича пьяные почти не упоминаются. Последний не включался в систему сакральных символов наряду со святыми, поэтому и оскорбляли его иначе, «трезво» — более раци­онально, более аргументированно.

Выпившие крестьяне нередко исполняли песни, содержавшие оскорбления царской семьи. Очевидно, эти песни были довольно известными, распространенными в деревнях. Можно предполо­жить, что в сельской среде существовала определенная фольклор­ная традиция вызывающего «карнавального» оскорбления царя и ею родственников в определенных ситуациях. Часто эти пссни были весьма неприличными:

Государь наш Николашка

Жена его Саша,

Мать его Маша...

Далее следовала нецензурная брань". Еще более непристойной была другая частушка, исполнявшаяся пьяным 19-летним кресть­янином:

Как у нашего паря ... аршина полтора, А у нашей у шрицы ... шире рукавицы".

Вряд ли подобных певцов можно безоговорочно зачислить в ряды носителей антимонархическою сознания.

Часть популярных песен такого рола, певшихся пьяными кре­стьянами, судя но их содержанию, сочинялась арестантами:

Иду в Сибирь.

Кляну Россию,

... Царя

и мать Мариюи.

Иногда и исполнителями песен были бывшие арестанты, со­вершавшие новое преступление, на этот раз уже государственное. Так, вдень пасхального праздника 1916' года лишенный всех осо­бенных прав и преимуществ 29-летний крестьянин Вологодской губернии, отбывший уже два срока в местах заключения, пел пья­ный на сельской улице: «Бога нет. ЦАРЯ не надо, губернатора убь­ем, мы, мазурики -арестанты, всю Россиюшку пройдем»15. Похо­жую частушку, сложенную уже в годы Первой мировой войны, распевали в сентябре 1915 года в Лужском уезде Петроградской губернии: «Нам ни Бога, ни Царя. — никого не нужно. Губернато­ров убьем и под немца жить пойдем»"'.

Мужчина же, призываемый па службу в армию, а тем более па войну, Moi во время призыва пить, буйствовать, хулиганить, это в данной ситуации порой считалось терпимым, а иногда и вполне допустимым. Подобные противоправные, наказуемые законом дей­ствия санкционировались обычаем, не воспринимались как пре­ступления.

Впрочем, можно предположить, что в некоторых случаях при- швники сознательно использовали особую ситуацию терпимого к ним отношения для безопасного нарушения закона. Гак, порой они пользовались относительной свободой слова, предъявляя импера­тору политические претензии. Показателен случай 20-летнего кре­стьянина Казанской губернии Ф.В. Фоменпова. 3 июня 1915 года он, пьяный, ругался на улице в пригороде. Стражник предупре­дил его, что па улице ругаться нельзя. Фоменцов возразил, ч то он идет на военную службу. В присутствии свидетелей он затем ска­тал: «Я иду за ЦАРЯ голову сложить, а Он................................. (брань) земли нам

не дал». Обвиняемый властями Фоменцов действительно был за­числен на военную службу, а дело о нем было приостановлено17.

И во многих других случаях, когда обвиняемые призывались в армию, дела по оскорблению членов царской семьи приостанавли­вались. Очевидно, власти не желали давать возможность будущим солдатам отсрочить свой призыв, намеренно совершая это преступ­ление. Возможно, часть запасных, мобилизуемых в армию, пред­почли бы сравнительно легкое наказание — обычно арест при во­лостном правлении — немедленной отправке на фронт. Одному русскому солдату, оскорбившему великого князя Николая Нико­лаевича, присутствующие заметили, что он может за это ответить (т.е. будет арестован). Его же эта перспектива наказания за совер­шение государственного преступления вовсе не испугала: «Я этого не боюсь; для меня еще лучше, гак как тогда на войну не пойду». С 24 июля по 9 октября 1915 юла он действительно находился под стражей, а затем все-таки был отдан под надзор военного началь­ства. Но отказ обвиняемого признать совершение преступления, отсутствие свидетелей, в свою очередь призванных и отправлен­ных уже в действующую армию, затягивало вынесение судебного приговора, обвиняемою переводили из части в часть, а к 1917 году он дезертировал. После же революции он был реабилитирован"1. Очевидно, в данном случае расчет оскорбителя оказался совершен­но верным: совершение государственного преступления, оскорбле­ние члена императорской семьи помогло ему избежать направле­ния на фронт и, скорее всего, спасло жизнь.

Но можно также предположить, что позиция властей, приос­танавливающих уголовное преследование военнослужащих, под- I верждаласовершенно особый статус призывников и отпускников, солдат-ветеранов в глазах односельчан. Им перед отправкой на службу, а порой и во время отпусков позволялось делать то. что прочим людям возбранялось. Неудивительно, что преступление порой совершалось открыто, демонстративно, а иногда даже в при­сутствии представителей власти. Рядовой лейб-i вардии Павловско­го полка, находившийся в отпуске дома, в деревне Олонецкой губер­нии, в сопровождении двух знакомых стражников (!) отправился навешать общих приятелей. При этом бравый солдат императорс­кой гвардии в присутствии дружественных ему представителей вла­сти пел застольную песню, начинающуюся словами: «Вся Россия торжествует, Николай вином торгует»,1>.

Очевидно, эта песня появилась задолго до начала войны. Во­обще тема предполагаемого «пьянства» царя и, одновременно, «спаивания» царем народа (подразумевалась государственная вин­ная монополия) нередко звучала в оскорблениях императора. Н городе Кузнецке, Саратовской губернии, пьяный обыватель в июле 1914 года говорил своим гостям: «Ему быть не Государем, а лапот­ником, если бы он был хороший Государь, то не открыл бы казен­ные винные лавки и не распустил бы Россию пьянством»20.

Впрочем, и значительное ограничение продажи спиртных на­питков во время войны парадоксальным образом истолковывалось порой как поддержка царем пьянства. Крестьянин Томской губер­нии был очень обескуражен тем, что прогулял слишком много де­нег на Масленую неделю 1915 года. Вину же за это он возлагал на императора: «А все потому, что наш ЦАРЬ ... (брань) казенки при­крыл. Кабы ОН не прикрывал, я скорее бы напился, и деньги при мне были, а чтоб ему ... (брань)»21.

Криминологи тогда вообще считали, что оскорбление импера­тора — большей частью «пьяное преступление», такого же мнения, как уже от мечалось выше, придерживаются и некоторые современ­ные исследователи. Действительно, в соответствующих судебных делах часто встречаются выражения «в состоянии опьянения», «был сильно пьян», «будучи несколько выпивши». Но, как уже было показано, порой к этим утверждениям следует относиться осторож­но: и по зако1гу, и по обычаю нетрезвый человек moi рассчитывать на более снисходительное к себе отношение, состояние опьянения часто рассматривалось при расследовании преступления как смяг­чающее вину обстоятельст во. Напротив, в делах нередко содержат­ся указания и на то, что человек был трезв, т.е. подразумевалось, что он может нести полную ответственность за совершенное им пре­ступление. Поэтому подследственные п подсудимые, очевидно, порой намеренно преувеличивали степень своего опьянения. До- кvменты так передают слова некоторых обвиняемых: был пьян, ничего не помнит, но утверждает, что оскорбительных по адресу икудири выражений никак не мог произнести. Однако не всегда t ипдетельские показания подтверждали эти заявления, в делах имеются комментарии чиновников, производивших расследова­нии был ли действительно обвиняемый пьян, дознанием не уста­новлено".

Но не следует считать данное преступление исключительно «пьяным». С помошыо доноса порой решались многочисленные конфликты деревенской политики, которые не имели прямого от­ношения к императору, но парь заочно привлекался как могуще- | I псиный символический сою шик одной из конфликтующих сто- рон )|н конфликн,I условно можно разделить на «вертикальные» н горизонтальные» К первым можно отнести конфликты между

•  pci п.ннами и прелоаише тми сельской власти (старосты и воло- шыс старшины, писаря се и.скич и волостных правлений, поли-

п п. кие урядники и стражники)

1ак, нам известно 120 счучисн оскорОлении членов имперагор- it ои семьи в 1914 году, когорые бы in i онершепы русскими сельс-

•  ими жителями, занимавшимися се на ким ч»» шйезном (не учиты-

......  крестьяне, занимавшиеся торгоизей, немецкие и еврейские

> юнисты и поселмпе) )ю > m i.inioiei не менее 64% всех извест­им1 ним случаев в ном гол\ Пс менее чем в 2Х случаях оскорбле­ние было совершено в при* \ и шин представителей власти, не ме- ц| г чем в <S случаях • и нрт \ i< тейпом месте (сельское, волостное, | I шнчпое правление)

II 1915 году из 2.x.' нн.нч случаев 35 было совершено в присут- | I псином месте, а 30 в прутом месте, но в присутствии предста- шнезей власти. Это составляез примерно 23% от числа указанных | зучаев. Но в том же году не менее К) представителей сельской шик in (старосты, волостные старшины, писаря) были привлечены

..... ценности за оскорбление императорской семьи. Т.о. 27%

и пнч шых нам зарегистрированных случаев оскорбления крестья­нами и >том году было прямо связано с различными конфликтами iioKpyi исполнения власти в сельской местности.

Представители власти инотла использовали оскорбления сим- моюн императорской власти (должностной знак старосты, волос- iHoio старшины, десятского с и юбражением герба, портрет царя, пнсеиший в правлении) дли нмкаяшия крестьян, бросавших им hi I юн 11орой же они явно сознак'льно провоцировали подчинен­ных им деревенских жителей на оскорбление императора, чтобы иметь возможность наказать их не за какую-то провинность, непос­редственно приведшую к конфликту, а за совершение государствен­ного преступления. Нормативная сакрализация монархической власти и ее символики была для сельских властей удобным сред­ством дисциштинирования жителей деревни.

Так, в декабре 1915 года сельский староста безуспешно пытал­ся утихомирить пьяного унтер-офицера, находившегося в своей деревне в отпуску, он указал на свой должностной знак с царской короной. Но разгулявшийся унтер-офицер заявил представителю власти: «Я ... тебя с короной вместе, а также и самого ЦАРЯ и все русское правительство»23. Возможно, именно на такую реакцию староста и рассчитывал, желая затем приструнить буйного отпус­кника с помошыо доноса, который последовал незамедлительно.

Иногда вокруг знака власти возникало сразу несколько обви­нений. В селе Наскафтым. Кузнецкого уезда. Саратовской губер­нии, бывший десятский Е.С. Кянскин разносил вновь избранным десятским должностные знаки. Крестьянин К.П. Буйлов якобы отказался этот знак принять. Возмущённый Кянскин спросил: «Как он смеет отказываться от царской короны?» На это Буйлов «по отношению к короне произнес площадную брань». Когда же ему стали надевать знак па шею, он. противясь, заявил: «Я <...> эту корону». Бывший десятский тогда же пошел заявлять полицейско­му стражнику об оскорблении символа власти. Но обвиняемый и указанные им свидетели, в свою очередь, утверждали, что сам Кян­скин явился к Буйлову сильно выпивший и потребовал себе спир­тного в качестве угощения за передачу знака. Возмущенные подоб­ным оскорблением символа власти друзья нового десятского якобы сказали Кянскину: «Какое ты имеешь право продавать корону»24.

Конфликт в этих различных показаниях переворачивался: до­носчик представай как обвиняемый в совершении того же преступ­ления— оскорблении императора, обвиняемый противопоставлял своему оппоненту свой донос. Но что стояло за этой ссорой? Не­желание крестьян исполнять обязанности представителя власти в деревне (такие случаи встречаются и в других делах)? Борьба за эту должность? Какой-то неизвестный нам деревенский конфликт, лишь оформленный с помощью символа власти?

Нередко старосты, старшины и писаря использовали наличие царского портрета, обязательно находившегося в сельском или волостном правлении. Они указывали на него непокорным крес- гьянам и настоятельно требовал и не ругаться п присутствии этого важного символа власти (не кричать, не курить, сиять шапку). Раз­драженный оппонент представителей сельской власти нередко после этих слов отпускал какое-то неосторожное и грубое замеча­ние по адресу портрета или оригинала в присутствии свидетелей и должностных лиц. после чего немедленно следовал донос, а иног­да н арест на месте. Иначе говоря, и в этих случаях представители сельской власти намеренно провоцировали земляков-крестьян, побуждая их совершить государственное преступление в своем присутствии.

Так, в марте 1916 года 43-летний крестьянин Томской губернии Л С. Рогов пьяный зашел в сельское правление. Он не снял шайку в помещении, закурил папиросу и стал ругать сельского писаря. Последний предложил Рогову немедленно спять головной убор и прекратить курить в присутственном месте, при этом писарь тор­жественно указал на висевший в канцелярии портрет императора. 1огда Рогов, не снимая шапки, произнес: «Портрет ГОСУДАРЯ, попросту сказать, для меня ничего не составляет, я не признаю никаких портретов, а имею право быть в шапке и курить». Затем, разумеется, последовал па него донос. Был ли писарь искренне оскорблен поведением крестьянина? Желал ли он избежать непри­нт иого для себя разговора? Хотел ли он отомстить односельчани­ну'.' Внешне похож и случай 50-летнего земляка Рогова, который произошел в апреле того же года. Пьяный крестьянин пришел в волостное правление к писарю с просьбой о выдаче ему пособия, ввиду призыва двух своих сыновей на военную службу. Получив отказ, он начал ругаться плошадной бранью. Сторож правления in метил, что в присутственном месте ругаться нельзя, ибо на сте­пе висит портрет государя императора. Возбужденный крест ьянин сказал: «Этот ... (брань) наш кровопийца». Тогда в конфликт вме­шался сельский староста, по его распоряжению крестьянин был ыключен в «каталажную камеру». Однако буйный арестант взло­мал дверь арестного помещения и самовольно ушел. Тогда против него было возбуждено и уголовное дело25.

Но иногда на такой конфликт с сельским начальством шли и совершенно трезвые люди. Свое повеление в некоторых случаях они обосновывали рационально, политически, сознательно под­черкивая свое равенство с царем. Так, саратовский крестьянин, ц| ка завшийся снять шапку в волостном правлении, заявил: «Я сам I еос государь»-'1.

Похожей была и реакция 43-летнего донского казака Николая Пундикова. который в поселковом правлении затеял ссору с дру­гим казаком. Поселковый атаман потребовал, чтобы он вел себя прилично, ибо в помещении висит портрет императора. Обвиняе­мый же в ответ сказал: «... (площадная брань) с вашим ГОСУДА­РЕМ и портретом. У меня своих пять есть. Я вашему ГОСУДАРЮ не подчиняюсь. Я сам Николай»27.

Разумеется, далеко не всегда мы имеем дело с провокацией писарей, старост и волостных старшин. Представитель сельской власти, разумеется, и по своей должности обязан был доносить о таких преступлениях, даже если он и не желал по каким-то причи­нам это сделать. Так, 14 февраля 1914 года в селе Труевская маза, Юловекой волости, Вольского уезда, Саратовской губернии, состо­ялся сход. Живо обсуждался вопрос о том, что староста в прошлом голу купил за общественные деньги на 3 рубля 82 копейки конфет для детей местных крестьян в день памяти 300-летия царствования дома Романовых. Однако 58-летний крестьянин В.Ф. Подгорнов был недоволен таким использованием общественных средств: «Какая-то п...а короновалась, а на общество расход». Претензии предъявлялись одновременно и старосте и императору. Однако власти не были своевременно проинформированы об этом пре­ступлении. совершенном публично, в присутствии представителей сельской власти, которые, кстати, оскорблялись наряду с властью верховной. Преступление могло остаться незамеченным, незареги­стрированным. а потому и неизвестным полицейским и судебным властям. Но 26 февраля выпивший крестьянин B.C. Каракозов поведал об этом случае нарушения закона полицейскому урядни­ку, прису тствовавшему в этот день в волости на собрании кредит­ного товарищества. Можно предположить, что в этой ситуации староста уже просто был вынужден немедленно действовать — иначе он сам мог быть обвинен в недоносительстве, поэтому на следующий день он сделал официальное заявление уряднику о преступлении Подгорнова. За несвоевременное заявление, однако, и сам староста был арестован на семь суток земским начальником28.

Мы точно не знаем, какого рода сельский конфликт стоял за этим доносом. Однако представляется, ч то в большинстве случаев старосты и волостные старшины все же доносили по собственной инициативе, желая укрепи ть свою власть над крестьянами.

Но иногда это оружие использовалось и крестьянами для дав­ления на сельскую власть, которую обвиняли, справедливо или Tier, и оскорблении царя и его семьи. Как уже отмечалось, среди обви­няемых в совершении этого преступления нередко встречаются сельские старосты и волостные старшины, доносчиками же были простые крестьяне.

Гак, в одном из уездов Екатерипославской губернии 56-летний волостной старшина избил в общественном доме крестьянина сво­ей волости за неуплату волостного сбора. Затем он приказал дере­венскому старосте отвезти избитого им неплательщика в «кордегар- шпо» при волостном правлении. Тут вмешался другой местный крестьянин, который в присутствии свидетелей заявил, что воло­стной старшина избил свою жертву «неправильно». В ответ на Это старшина выругался площадно и публично пригрозил протестую­щему заступнику выселением из села (в деле специально указыва­юсь, что. произнося эту угрозу, представитель волостной власти находился в трезвом состоянии). Последовало возражение, что без суда могут выселять только правительство и государь. Крутой во­лостной старшина решил пос тавить точку в тэтой затянувшейся правовой дискуссии: «... с твоим правительством и с твоим ГОСУ­ДАРЕМ; я что захочу, то с тобою и сделаю». Однако затем после­довал донос простых крестьян на этого решительного представи- I ел я власти, против него было возбуждено уголовное дело-4.

Известен даже случай, когда после доноса крестьян был арес­тован чиновник. 51-летний К.И. фон Гейлер, потомственный дво­рянин, земский начальник первого участка Сызранского уезда. Он ныл обвинен в том, что в разговорах с сельскими и волостными должностными лицами якобы неоднократно позволял себе произ­носи гь слова: «Русскому ЦАРЮ не с немцами воевать, а водкой тор­говать»-41. Весьма возможно, ч то в данном случае имел место оговор обвиняемого, однако делу был дан законный ход, власти решили поддержать крестьян-доносчиков. Очевидно, немецкое происхожде­ние обвиняемого чиновника повлияло на это решение властей.

Конфликты крестьян с сельскими властями напоминают кон­фликты на мелких предприятиях в городах. Порой и наемные ра- Оотиики намеренно провоцировали своих хозяев на оскорбление императора, а затем доносили на работодателей, чтобы свести с ними счеты. Так, в январе 1916 года в Казани к ответственности была привлечена 39-летняя полька, владелица прачечной. Как-то она начала бить нерадивую прачку, но та заявила, что пожалуется и участок, сообщит о происшедшем властям, тогда распаленная хозяйка произнесла площадную брань по адресу царя и правитель­ства. На следствии же хозяйка прачечной заявила, что мстительные работницы оклеветали ее по злобе31.

Обратные случаи провоцирования наемных работников хозя­евами обнаружить пока не удалось. Очевидно, владельцы заведений и их представители утверждали свою власть над подчиненным им персоналом с помощью других приемов.

Впрочем, идеологизировались и некоторые другие конфликты, связанные с отношениями власти-подчинения, в которых людей, обладающих какой-то властью, обозначат как оскорбителей мо­нархии. Тем самым имущественный или бытовой конфликт выво­дился на другой уровень противостояния, представлялся как борьба верных подданных царя с противниками монархии. Крестьяне, рубившие деревья, подавали жалобы на усердных лесников, арес­танты — на придирчивых тюремных надзирателей, солдатские жены — на властных свекров, позарившихся на их денежное посо­бие. посетители публичных домов - на проституток, отказавших­ся их обслуживать. Случалось даже, что и родители неуспевающих учениц доносили на требовательных учителей, обвиняя последних в оскорблении императора32.

«Горизонтальные» конфликты — это споры между крестьяна­ми соседних деревень, между односельчанами, иногда — между родственниками. Это конфликты из-за земли, ссоры из-за потрав, из-за нарушения межи, из-за порубок леса. Так, еще в 1910 году крестьянин симбирской деревни М.И. Майоров зашел к другому крестьянину и начал его ругать за то, что он укрепил свой надел. Затем, взяв железный заступ, набросился на него, крича: «Ты шай- танским законом укрепил свою землю. Ты черту служишь, а не царю». Нанеся несколько ударов, он убежал из дома. Потерпевший, очевидно, счел, что тактически более вьп одно обвини i t, и накатать своего обидчика, используя не уголовную, а «политическую» ста­тью, донос был сформулирован соответствующим образом. Обви­няемый был арестован на семь дней33.

С помощью доносов мстили также неверным женихам и не­покорным невесткам. Часто использовалась та же тактика: воз­бужденный оппонент провоцировался на оскорбление царя, затем следовал донос, парализующий все дальнейшие действия про тив­ника. Имущественные споры, семейные ссоры, бытовые конф­ликты тем самым политизировались, далекий могущественный император и в данных случаях становился символическим союз­ником одной из сторон.

Показателен случай обвинения трех братьев Жироховых, кре­стьян Вологодской губернии. При обыске лесник нашел у одного брата бревна, принадлежащие другому крестьянину, находившему­ся на войне. Братья подняли крик, начали ругаться. Один из при­сутствовавших крестьян, носивший, кстати, ту же фамилию Жиро- чов. сказал, что за бранные слова они могут ответить по закону. Братья дружно и непристойно обозначили свое отношение к пра­ву: «...хот им закон». Им было заявлено, что так выражаться нельзя, ибо на законе имеется корона государя императора. (Интересно, что сам авторигет права утверждался и в этой ситуации с помощью са крал и зо ванного символа монархии.) Братья Жироховы, однако, упрямо стояли на своем, расширяя круг оскорбляемых новыми ругательст вами: «... ваш закон. Корону и ГОСУДАРЯ». А жена од­ного из братьев, подпив подол своего платья и «хлопая ладонью по детородным частям», громко кричала: «Вот вам закон. Корона, ГОСУДАРЬ, все тут»-'4. В данном случае уголовное преступление, очевидно имевшее место, политизировалось противниками обви­няемых, желавшими предъявить своим оппонентам более серьез­ное обвинение в совершении государственного преступления.

И здесь сложились распространенные традиционные приемы провоцирования оппонента на совершение преступления. Так. не­редко. когда в разгар ссоры употреблялось слово «сволочь», то в ход пускалось хорошо известное оружие, оскорбленный с достоин­ством отвечал: «Я не сволочь, я ЦАРЮ помочь» (подобные слова «фиксированы к нескольких случаях). Далее могло последовать разъяснение: он-де сам «служил парю», или «сыновья служат госу­дарю» и т.п. Нередко после этого распаленный оппонент распрос­транял свои ругательства и на упоминаемого императора. Затем слеловач скорый донос. Так. в мае 1915 года 42-летний крестьянин Томской губернии поссорился с односельчанкой. В ответ на его ругательства она сказала: хотя она и сволочь, но ЦАРЮ помощь, так как сыновья се ушли на войну, и служат ЦАРЮ и Богу. Крес­тьянин закричал: «Черту они пошли служить». Разумеется, затем последовал донос и возбуждение уголовного дела".

В бытовых конфликтах с односельчанами также использова­лись имперские символы. В сентябре 1915 года 30-летний кресть­янин Самарской губернии нецензурно ругал односельчанина. Тот важно достал солдатскую книжку с изображением императора и торжественно попросил своего обидчика не ругаться перед портре­том государя. Плошадная брань была немедленно адресована и портрету, на что, очевидно, и рассчитывал обладатель солдатской книжки, который вскоре донес на своего недруга"'.

Интересны случаи комплекса доносов, связанных друг с другом.

Пример серии доносов односельчан дает село Тарапатино. Ле- мешинской волости. Камышинского уезда. Саратовской i-убернии. В августе 1915 года 30-летыий С.С. Тараттата, бывший солдат, ранен­ный на войне, втдаозил со своего лвора навоз и выкидывал его к окнам крестьянина Рыбинцева. Вспыхнула ссора, во время кото­рой Тарапата ударил Рыбиннсва вилами по плечу и сказал: «Мы и ЦАРЯ ... (брань) а вас-то и вовсе»-". Во всяком случае, так утверж­дал в своих показаниях пострадавший доносчик. Затем последовал донос односельчан и на брата ветерана войны. 43-летнсго П.С. Та- рапату. Две крестьянки утверждали, что ночью они якобы подошли к его дому и, приоткрыв ставню, услышали: «Теперь время ЦАРЯ нашего отошло, мы Его и Фамилию Его ... а правую руку и вовсе». Обвиняемый свою вину отрицал. Он утверждал, что его оговори­ли по злобе, па почве хозяйственных счетов. Наличие имуществен­ного конфликта между обвиняемыми и доносителями п

Зацікавило?

Змiст

Нові надходження

Всього підручників:

292