Образы монархии и политические слухи

Глава I

ОБРАЗЫ МОНАРХИИ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ СЛУХИ

презентации власти. Расшифровка риторических образов

осознается ныне как задача не менее важная, чем поиск «достоверных фактов». Необходимость соответствующей декоди- ровки представлений о власти ориентирует исследователей на вы­явление новых источников, придает новый смысл источникам, давно уже введенным в научный оборот. Необычайно сильное вли­яние на российских ученых имела книга профессора Колумбийс­кою университета Ричарда Уортмана1.

В силу различных причин ранние классические труды М. Бло­ка и Э.Х. Канторовича не оказали подобного воздействия на иссле­дователей, изучающих историю Российской империи рубежа XIX— XX веков-1. Даже известные работы Ю.М. Лотмана. Б.А. Успенского и В.М. Живова", существенно повлиявшие на самого Р. Уортмана, остались недостаточно оцененными российскими историками Нового времени. Возможно, в этом проявилось влияние междис­циплинарных барьеров, потребовался труд зарубежного историка, который убедительно показал, чго подходы, выработанные рос­сийскими филологами и историками культуры, могут с успехом быть применены для изучения русской политической истории Нового времени. Впрочем, некоторые отечественные историки и по сей день счп i.iioi исследование политической символики чем-то декоратив­ным. каким-то украшением «настоящей» политической истории...

Используемый Р. Уортманом термин «сценарии власти» выра- + ,н1 суть его исследовательской позиции. Он позволяет связать поелнно политику, идеологию самодержцев и символическую реп- |н- h i i i.iiiiik) императорской власти во время различных царствова­нии российских императоров и императриц.

онрсменные историки псе больше внимания уделяют ре­

>н» шмечительное исследование, предлагая ряд интересных нш1>нош нпй и важных выводов, ставиз перед историками и нема-

Во-вторых, в периоды острых социальных и политических по­трясений можно проследить и своеобразную архаизацию обще­ственного сознания, сопровождающуюся значительным возраста­нием роли политических символов в процессах борьбы за власть на разных уровнях5. Сочетание же переплетающихся процессов уси­ления роли «персонификации» и возрастания значения «символи­зации» дает немало случаев, когда образ политического деятеля — положительны!! или отрицательный — превращается в важнейший политический знак, в ключевой элемент политического процесса. Частный случай такого соединения символизации и персонифика­ции в новой и новейшей истории — культ вождя, нередко появля­ющийся в разных политических культурах Нового времени в эпо­хи революционных кризисов.

В-третьих, политику невозможно представить без сакрализации (показательно, например, что во времена Петра 1 цензурой изобра­жений императора занимался именно Св. синод6). Однако сакра­лизация политики в Новое время не присутствует в такой явной форме, хотя политические системы и политические движения ис­пользуют, как правило, тексты и символы, которые имеют для них сакральное значение. Их критика и, тем более, их отрицание воспри­нимается как недопустимая, кощунственная профанация священной сферы политическою. Как уже отмечалось, противоречивый и мно­гомерный процесс секуляризации, развернувшийся в Новое время, делает актуальным поиск новых форм сакрализации политическо­го (тема секулири кщии необычайно важна для современного обше- ствознания, ее рл флботка неизбежно должна повлиять и на новей­шую историографию Российской революции 1917 года).

Фигура монарха наиболее ярко представляет собой соединение персонификации, символизации и сакрали зации: ведь сама лич­ность монарха — «Священная Особа Государя» — и в Новое время нередко является сакральным символом, символом государствен­ным. а порой и релш ио шым. Фигура монарха играет большую роль в восприятии политической действительности у людей самых раз­личных взглядов. С ответственно исследование репрезентаций власти и их восприятия субъектами политических процессов нео­бычайно важно как для изучения политическою функционирова­ния монархий, так и для описания антимонархических революций.

Революция 1917 года и попытка установления демократии в России сопровождались поисками новых политических образов, новых методов репрезентации власти, выработкой принципиаль­но нового политического языка, а также нового ряда предписыва­емых эмоциональных реакций в сфере политического. Немалое значение имел и поиск новых форм персонификации, сакрализа­ции и символизации политики. Следовало обозначить новую сферу сакрального в политической жизни, най ти принципиально новый я зык сакрализации политического. Особую задачу после Февраля 1417 года представлял поиск новых форм репрезентации нового ••ноем монархического» легитимного политического лидера, исполь­зующего я )ык демократии.

Казалось бы, исследователи Российской революции просто вынуждены были >а пяться изучением персонифицированных об­ра к)в власти в абшеаценном сознании переломной эпохи.

Между н'м внимание историков революции 1917 года тради ни - онно продолжаю! привлекли, государственные институты и поли- шчеекие парши, общее г венные оркшишши и политические ли- н-pi.i (п (учение классов и иных оншссшенныч групп, важное ранее i hi историков самых ра шшных школ, в настоящее время отходит ни шорой п к in) I IpaBM.i, серье шыс и пжшотцорные попытки изу­чения oftineci пенною со шапия револннтонной эпохи были пред­прими im и российской iicropnoi рафии еще более фидцати лет на- i.iii, in поп 1 и дус1 вьмелить важную и новаторскую для своего ирг mi мп mohoi рафию I I Соболева, которая повлияла на многих им 411 минных in юриков моею поколения7. Однако в потоке ис-

..... ш иши inn ияпк иных исюрии революции, эта тема, к сожа-

и мин 1. «и мен н периферийной, она не оказала значительного воз- ;i. in шин на со т.ими- обобщающих работ и учебных пособий.

I |i тем ночная и (учепность этих сюжетов историками Роесий- . i nn революции 1917 года становится особенно очевидной при ipiiiuieiHtn 1 богатой историографией Французской революции Will века И шестые груды Ф. Фюре. Р. Дарнтона, К. Бэйкср. I Him К h i I. ХанI, Р. Шартье, Дж. Меррика, А. Фарж,Л.Дж. Грэ- - I I N li'inpa, посвященные изучению образов монархии в кон- м 11 м iipi ipi'i»ипоционной и революционной политической куль- ivpi.i, I irthiii вопросы, весьма важные и для историков революции I'd m м Они пока не находят ответов.

Iр\ I им мллнаи тема, хорошо разработанная применительно к

|ii .....  фр.шму и кой революции, но почти не изученная исследо-

и,н> mi in i pi и<                  inn российской, — это слухи. Классическая рабо-

м+ di 11и up i. опмникованная более 70 лет тому назад, известна      I I пир. mi inn,iM метрикам буквально со школьной скамьи — она упоминается во многих университетских учебных курсах9. Эта книга посвящена «Великому страху» 1789 гола. Тогда в течение нескольких недель некоторые французские провинции были воз­буждены слухами о коварном заговоре аристократов, о кочуюших жестоких бандах, готовых терроризировать мирных обывателей. Распространявшиеся по стране образы вездесущих и неуловимых внутренних врагов, создавая истеричное настроение, способство­вали политической мобилизации патриотов и радикализации рево­люционного процесса. До Лсфевра одни историки были уверены в существовании этого коварного антиреволюционного заговора, а другие, наоборот, рассматривали эту ситуацию как циничный за­говор революционеров, которые сознательно л намеренно манипу­лировали общественным сознанием, спекулируя на страхах насе­ления (выбор объяснения определялся политическими взглядами исследователей). И в том и в другом случае конспирологическая интерпретация политических событий ставилась в центр истори­ческого повествования. Лефевр же неревел эту дискуссию в иную плоскость, он убедительно показал, что широко распространенный слух, основанный па массовых страхах, сам по себе становится фактором огромного общественного значения. Впоследствии рабо­та Лефевра была продолжена другими учеными'0.

Игнорируя это важное исследовательское направление, неко­торые российские историки и ныне противопоставляют народную молву «реальным событиям». Слухи и вымыслы порой отбрасыва­ются исследователями как нечто малозначительное, они отделяют­ся от важных «фактов», от того, что было «на самом деле», хотя порой саму Февральскую революцию 1917 года современники, а вслед за ними и некоторые историки «объясняли» самыми различ­ными слухами, в юм числе слухами о недостаточных запасах муки, которые породили ажиотажный потребительский спрос.

Исследователями описано немало ситуаций, когда именно слу­хи организовывали важные собы тия, определяя действия современ­ников. Например, жестоким немецким репрессиям в Бельгии и во Франции в начале Первой мировой войны предшествовали пани­ческие слухи о «бельгийских зверствах» по отношению к германс­ким солдатам, распространявшиеся среди немецких военнослужа­щих со скоростью лесного пожара. Порой же на возникновение подобных слухов влияла историческая память: прочно укоренив­шиеся в сознании немецкого общества на протяжении предшеству­ющих десятилетий образы «вольных стрелков» времен Франко- прусской пойны получили в 1914 году новую жизнь, «обьясняя» неожиданные препятствия и потери. Эти образы тиражировались, влияя на неоправданно жестокие действия германских солдат и офицеров по отношению к мирному населению Бельгии и Фран­ции: немецкие военнослужащие повсюду «видели» вездесущих и беспощадных франтиреров, стреляющих им в спину. (Данной теме посвящено блестящее исследование Дж. Хорна и А. Кремера".)

Уже непосредственно в годы Первой мировой войны бельгий­ский социолог Ф. Ван Лангенхове. сознательно ограничивший круг своих источников лишь документами немецкого происхождения, тщательно изучал подобные слухи, распространявшиеся среди гер­манских солдат. Он показал, что их убежденность в существовании жестоких, вездесущих и неуловимых бельгийских «франтиреров», якобы повсеместно нападавших с тыла на противника, в действи­тельности представляла собой ряд легенд. Его книга, опубликован­ная уже в 1916 году, получила широкую известность. Эта работа оказала известное влияние на М. Блока, который еще в 1921 году опубликовал статью «Размышления историка о ложных слухах во­енного времени», посвященную массовому сознанию солдат, нахо­дившихся на передовых позициях12. Автор, бывший армейский фронтовой офицер, показал, что вследствие цензурных ограниче­ний военного времени огромные массы людей, прежде всего воен­нослужащие действующей армии, были отрезаны от достоверной печатной информации. По мнению М. Блока, фронтовики были но шрашены в этом отношении к дате ком у «допечатному» прошло­му к 1акой информационной ситуации, когда письменное слово in гавалосьдостоянием немногих. Атмосфера возросшей иррацио­нальности. присущая эпохе мировой войны, вновь стала порождать повышенную неустойчивость человеческой психики и всякого рода напряженные коллективные психические состояния13.

Марк Блок впоследствии вспоминал, вновь возвращаясь к этой icmc: -Роль пропаганды и цензуры была значительна, но на свой шт. Она оказалась противоположной тому, чего ожидали создате­ли н ич органов. Как превосходно сказал один юморист, "в окопах ни иолеIновало убеждение, что все может быть правдой, кроме ино. чт напечатано". Газетам не верили, литературе также, ибо. нимимо гого что любые издания приходили на фронт очень нере- ivnipiio, нее были убеждены, что печать строго контролируется. ■ >h. н> и пора шгельное возрождение устной традиции, древней Miiii'pn мпенл и мифов. Мощным толчком, о котором не посмел бы мечтать самый отважный экспериментатор, правительства как бы стерли предшествующее многовековое развитие и отбросили сол­дата-фронтовика к средствам информации и состоянию ума древ­них времен, до газеты, до бюллетеня, до книги»14. Странным обра- юм личный фронтовой опыт М. Блока оказал немалое воздействие на научные исследования знаменитою медиевиста, помогая ему лучше прочувствовать систему коммуникаций в изучаемую им да­лекую эпоху, время Средневековья, влияя на выбор тем для его собственных исследований.

Подобное восприятие прессы, однако, было присуще пе толь­ко французским военнослужащим. Именно так относились к пе­риодической печати и русские солдаты-фронтовики, писавшие своим близким: «Прошу вас, тетя, чтоб газетам вы не верили, так как правду не выпушают»; «... не верьте газетам — они пишут то, что им приказывают»15.

О возрастании роли слухов в условиях цензурного ограничения печати открыто писала и российская пресса в годы Первой миро­вой войны. Петроградская газета «Новое время» открыто сообща­ла своим читателям: «Утеснение и бесправность печати поставила сплетню вне конкуренции и сделала ее монополисткой обществен­ного осведомления. Сплетне верят больше, чем газетам. Печатно говорить о многом множес тве предметов нельзя, но устно врать, что хочешь и чего не хочешь, можно сколько угодно — и нет ничего удивительного в том, что все общество с несравненно большим интересом ciyiiiaei фяшую, неизменную, но все же свободную сплетню»1".

Прншанием ною стал постоянный заголовок в некоторых солидных русских газетах: «Последние телеграммы, сообщения и слухи с теа тра военных действий». Информационное значение слу­хов тем самым чуть ли не открыто приравнивалось издателями и редакторами к официальным сообщениям. Слухи рождались не только в окопах, но и в далеком тылу. Жизнь больших городов также по-своему архаизировалась, горожане разного положения и разного образования, желавшие получить последние сведения, жили молвой, питались слухами. Не представляли исключения и высшие слои, обладавшие, казалось, возможностью получить досто­верные сведения из официальных источников: баронесса С. К. Букс- гевден, дама, близкая к императрице Александре Федоровне, впоследствии вспоминала о времени войны: «Слухи заменяли информацию»17.

К тому же газеты, опровергая одни слухи, распространяли дру­гие. Так, та же газета «Новое время» вскоре после начала войны авторитетно сообщала своим читателям о расстреле К. Либкнехта в Германии, о массовом антиправительственном восстании славян is Австро-Венгрии и других событиях, в действительности не про­исходивших. В то же время газета уделяла немалое внимание оп­ровержению всевозможных слухов, достаточно привести лишь на­звания некоторых статей: «Вздорные слухи»1".

В условиях войны вновь и вновь появлялись и охотно переда­вались старинные российские слухи, постоянно воскресавшие в новых кризисных ситуациях. Гак, неудивительно, что в деревнях опять начинали говорить о наделении крестьян землей, на этот раз долгожданная аграрная реформа связывалась с грядущим оконча­нием военных действий. «У нас упорно держится слух, что после войны крестьянам дадут землю», — писал князь А. Голицын из своего тульского имения 8 марта 1915 года".

Характерной чертой уличной жизни городов военного време­ни стали огромные очереди людей, долгими часами толпившиеся перед продовольственными лавками и магазинами. Обозленные, усталые, нервные люди, пытавшиеся приобрести необходимые товары, охотно передавали самые невероятные вести. Современни­ки отмечали, что уличные «хвосты» становились настоящими «фаб­риками слухов». В октябре 1916 года петроградец С. Облеухов пи­сал ИМ. Пуришкевичу: «Меня в ужас приводит настроение улицы. Бессмысленное стояние в "хвостах" по несколько часов и озлоби­ло. и распустило народ. Улица превратилась в клуб, где все недо­вольство и возмущение объединяет всех и вся. Нужна только ма- мейшан искра, чтобы начались поголовные погромы»2".

Распространение слухов в эпоху Великой войны все же нельзя рассматривать лишь как возвращение к старинным способам ком­муникации, как «простую» архаизацию, в этом отношении важный мм пол М. Блока следует существенно уточнить. Неслыханные ра- исс иы европейского читателя и корреспондента цензурные огра­ничения появились в то время, когда уже существовали современ­ные средства связи и массовой информации. Соответственно на распространение слухов в это время по-своему влияли массовая пресса и фотографии, телеграф и телефон. Информационные со­общения, благополучно прошедшие через сиго цензуры, порой нчпопрсменно и одинаково «прочитывались» множеством читате­ли iiiioi ia совершенно непредсказуемо для самых суровых цен ю- ров, пол ому новые средства связи и в условиях ограничения сво­боды печати позволяли слухам распространяться с невиданной в «допечатное время» скоростью. В самых широких слоях населения была уже сформирована устойчивая привычка к регулярному чте­нию прессы и постоянному получению новостей. Война же значи­тельно обострила эту потребность в печатном слове, газеты пользо­вались огромным спросом. Даже сама российская императрица Александра Федоровна, обладавшая особыми источниками ин­формации, сообщала царю в августе 1915 года: «Я по утрам с жад­ностью набрасываюсь на "Новое время"»21.

Ее современники, принадлежавшие к самым разным соци­альным и культурным группам, также стремились как можно ско­рее достать и прочитать свежую газету. В годы войны интерес к прессе возрос даже в тех слоях населения, которые ранее вовсе не интересовались последними новостями. Беспрецедентная пропа­гандистская обработка военного времени не могла полностью за­менить этой информации. Сложилась парадоксальная ситуация: пресса пользовалась повсеместным ажиотажным спросом, но при этом ей не верили. Житель Казани писал в столицу уже в сентябре 1914 года: «Полное неверие к газетным сообщениям»22.

В этих условиях сами пропагандистские материалы и офици­альные сообщения, «обработанные», сокращенные и измененные военной цен lypoii. необычайно быс тро распространявшиеся с по­мощью телеграфа и телефона, порой провоцировали появление новых волн невероятных слухов. Поэтому возникновение многих слухов эпохи 11срвой мировой войны невозможно представить как без усилившейся в но время цензуры, так и без современных ка­налов распространения информации. Особые же цензурные усло­вия, существовавшие в России ранее, оказывались необычайно благоприятными для подобного распространения слухов в эпоху войны у русского чи I л теля и здавна существовали навыки чтения «между строк», а авторы и редакторы хорошо владели приемами проталкивания зашифрованной информации через цен зурное сито. Читательская аудитория, политическое воображение которой было весьма развито, по-своему «заполняла» белые пятна, зиявшие на месте статей, изъятых цензурой, она по-своему «прочитывала» официальные сводки, а авторы полнен зурных материалов на это и рассчитывали.

Левые политики порой даже заявляли, что появление слухов, вызванных цензурными ограничениями, является следствием не­коего заговора реакции, свившей гнездо в правительственных ве­домствах. Так. А.Ф. Керенский, выступая в Государственной думе 19 июля 1415 года, фактически обвинил русскую цензуру в антипат­риотической деятельности, отмстив, что в результате ее меропри­ятий в стране циркулируют «самые темные, самые извращенные и самые мрачные слухи»-". Соответственно правая конспирология, зашитая власти, напротив обвиняла в намеренном распространении невероятных вымыслов своих политических оппонентов слева.

И люди весьма консервативных взглядов указывали на роль официальной цензуры в провоцировании слухов, неблагоприятных для режима. Некий инспектор народных училищ А. Елишев писал министру внутренних дел Н.А. Маклакову: «Но революционизм ру- ei народ само правительство, допуская разнузданную печать и дум­скую пропаганду. Белые места в газетах — хуже прокламаций»24. К такому же мнению приходили и высокопоставленные военные. Видный чин Ставки Верховною главнокомандующего писал в 1915 году: «Белые столбцы в газетах и пустые места в строчках, являющиеся результатом цензуры, ведут к всевозможным догад­кам, зачастую разгадываемым путем сопоставления. Это вредит мелу и производит на общество нежелательное впечатление»25.

Со временем власти попытались с этим бороться, попросту за­прещая печатать «белые места» (правительство прибегало при этом к иомоши военной цензуры, обладавшей в условиях войны значи- м 1ьными полномочиями). Но подобная мера властей не могла, разумеется, предотвратить распространение новых слухов. Некий плести I писал в октябре 1916 года: «Прежде хоть по белым пятнам си цензуры можно было логачываться. что замалчивается, а теперь тиретили газетам и белые пятна. "Все де обстоит благополучно", laio слухи один другого печачьнее передаются шепотом на ухо»26.

I ели в русских газетах появлялись и исчезали «белые пятна», пробуждавшие любопытство читателей, то отечественные и зару- |ц мп.le иллюстрированные издания, а также иностранные газе- п.| н журналы, поступавшие в Россию, покрывались черными инимпами бдительных цензоров. В октябре 1916 года один моск­вич писал в частном письме: «Мне приходится видеть теперь ан- I iiiiickiie газеты, 1/3 зачернена, что за военные тайны, которые модно писать у англичан и нельзя писать у нас. А между тем это • крыплнис ни к чему не ведет, а только ухудшает дело, так как m HMiM слухам и сплетням дастся полный простор. А их много м'ТИТ но Москве»27,

Даже некоторые профессиональные цензоры и сами члены пра­вительства осознавали абсурдность подобной ситуации. Чиновник соответствующего ведомства сообщат об этом в сентябре 1914 года в частном письме, которое, в свою очередь, было перехвачено цен­зурой: «Я все еше в цензуре, переменил там ряд обязанностей: к сожалению, здесь никто не влиятелен в ее направлении и прихо­дится участвовать в массе дикостей, вызывающих общественное недовольство. Курьезно, что мой взгляд разделяют и власть иму­щие, например Кривошеин, уговаривавший меня быть более сни­сходительным»2*.

Показательно, что в сложившихся условиях даже сама импе­ратрица Александра Федоровна вследствие отсутствия необходи­мой информации в газетах порой была вынуждена питаться слу­хами. 19 ноября 1914 года царица писала Николаю II: «Не знаю никаких новостей — в городе говорят, что вчера было скверно, — в газете много белых, незаполненных мест; мы. вероятно, отступи­ли около Сухачева». И в дальнейшем царица Александра Федоров­на страдала от недостатка официальных новостей и по-своему рас­шифровывала значение «белых пятен» в периодических изданиях. Она уверяла императора, что не верит «городским сплетням, кото­рые расстраивают нервы», она утверждала, что полагается только на официальные сообщения Ставки, но. судя по тону письма, в глубине души царица осознавала, что всей правды они не содержат. Порой, извиняясь, она в своих посланиях передавала императору разные слухи и в го же время посылала ему вырезки из газет, осве­домляясь о правдивости содержащихся в них сообщений2". Не толь­ко обыватели, но и представители политических верхов были от­резаны от надежных источников информации, не верили газетам и официальным сообщениям и сами участвовали, прямо или кос­венно, в распространении слухов.

Слухи порождали и новые слухи. В июле 1914 года некоторые жители российской столицы запасались железнодорожными биле­тами - в городе говорили о неизбежности немецкого десанта. Живший в Петербурге барон Н.Н. Врангель, общавшийся с людь­ми образованными и неплохо информированными, уже в августе 1914 года, в самом начале войны записал в споем дневнике: «В та­кие минуты люди должны питать свое воображение хоть какими- нибудь фактами, и, не имея сведений, они сами измышляют вся­кий вздор, который, переходя из уст в уста, достигает геркулесовых столбов глупости. За последние дни петербургская молва новсси- ла нескольких командиров армии, расстреляла нескольких коман­диров дивизий, бригад и полков и умертвила всех командиров гвар­дии. плодя опасные в это время страхи». В русской провинции же в это время говорили о падении Варшавы, о немецких войсках, стоящих под Псковом, и даже... о захвате Петербурга врагом3".

Столица империи и впоследствии воспринималась страной как I игантский комбинат по постоянному производству фантастических слухов. Князь Г. Трубецкой 5 октября 1916 года писал из Москвы бывшему министру иностранных дел С.Д. Сазонову, находившему­ся в Кисловодске: «Петроград, как всегда, полон слухов, которые рождаются утром и умирают вечером, по, в сущности, никто ниче­го решительно не знает. Одно несомненно — это обшее недоволь- ci во, которое настолько велико, что стирает границы партий и дош- ю до острого напряжения»3'. Показательно, что информированный inn.'ioMai писал бывшему главе внешнеполитического ведомства о слухах и недовольстве, преодолевающих межпартийные границы. Действительно, в обстановке политического кризиса слухи станови- шсь важным фактором политической жизни, объединяли различ­ные общественные группы в их недовольстве властью.

Русский военный цензор в Финляндии отмечал тогда же, в 191(> юлу: «Октябрь текущего года может быть назван месяцем

■             лvxob. Никогда еше за два года войны эти "слухи" не были рас­пространяемы в печати и обществе в таких огромных размерах и |ы шообразных вариациях, как в последнее время. Девяносто про- 11«'мIс»к общественных разговоров начинаются фразами "Вы слы- ш.инГ". "Вы знаете?!" ...Далее следует передача какой-либо фап- ы щи на тему из так называемых злоб дня в новой редакции и с П''ними прибавлениями»'2.

< рели фантастических слухов этой эпохи можно, например. уи((Миму1ьслухо прибытии союзных войск Японии па Восточный фроти " Командир лейб-гвардии Гренадерского полка писал в июле I'M юла: «Армия, насколько мы можем судить, ожидает какого-

.......  ич. которое должно повернуть войну в нашу пользу. Один

> (и. «Mifn.f самый достоверный, сменяется другим. По последней '»I" ии I нам перевозится японская армия, и тогда война решит-

..... ним уларом. Многие уже видели японцев в тылу. Массовая

| ' I инициации-и. Действительно, подобные слухи получили изве-

■мин |>.м upoiлранение, даже некий пессимистично настроенный ф|н и 11 омпк п|мгчал и своем письме в июле 1915 года одну только |ч им Шую «покоен       Немножко веселит прибытие японцев»15.

На самом деле никакие войсковые части армии Страны вос­ходящего солнца не направлялись в это время в союзную Россию. Можно предположить, что главной причиной появления этого распространенного слуха стали переговоры между правительства­ми двух стран о переброске японских войск в Россию, а также прибытие в русскую армию нескольких групп артиллеристов-ин­структоров, сопровождавших тяжелые орудия, присланные из Японии. В своих письмах российские военнослужащие, однако, сообщали самые невероятные сведения о прибытии на фронз могущественных и воинственных азиатских союзников: «К нам пришли японские артиллеристы с орудиями, вес снарядов коих до 35 пулов»"1.

Гораздо большее значение для судеб страны имели «политичес­кие» слухи. Власти империи еще задолго до начала войны прекрас­но осознавали важность и потенциальную опасность их распростра­нения. Администрация и полиция постоянно внимательно следили за распространением «ложных» слухов и всячески стремились их пресекать. «Положение о чрезвычайной охране» и в мирное время предусматривало довольно суровое наказание за «распространение ложных слухов» — виновный Moi быть арестован на срок до трех месяцев или оштрафован (до трех тысяч рублей)".

Циркуляр министра внутренних дел от I I ноября 1911 года предписывал губернаторам «обязательно и своевременно» достав­лять сведения о настроении различных групп населения, при этом, в частности, особо требовалось указывать «волновавшие крестьян­ские массы» «ложные и неосновательные слухи»'*. Показательно, однако, что слухи в лом циркуляре упоминались в том его разде­ле. в котором речь шла о «крестьянских массах». В перечне же ин- гересуюших МВД данных, характеризующих настроение жителей городов, рабочих п «интеллигентных слоев общества», слухи не упоминаются. Возможно, в это время и видные чиновники Мини­стерства внутренних дел считали слухи чем-то архаичным и уходя­щим. присущим в основном лишь деревне, необразованным сло­ям населения, носителям традиционной культуры. Очевидно, предполагалось, что просвещение и урбанизация постепенно уничтожат всякую почву для распространения слухов.

Действительно, нередко переносчиками слухов в сельской сре­де и в начале XX века были нищие, странники, богомольцы, пере­ходившие из села в село, отходники, возвращавшиеся из городов. Все это напоминало старинные методы коммуникации. Но в то же время крестьяне особенно ценили всевозможные известия, исхо­дившие от сельских священников и деревенской интеллигенции: учителей и учительниц, фельдшеров, писарей сельских и волост­ных правлений; от людей бывалых и образованных, от знакомых, обладавших репутацией квалифицированною эксперта, носителя знания. Нередко же, как уже отмечалось, толчком для возникно­вения слуха были «переведенные» по-своему сообщения массовой печати, весьма своеобразно истолкованные слушателями во время коллективной читки вслух. Из «политических» слухов крестьян особенно интересовали известия о войнах. В современном этног­рафическом исследовании, посвященном преимущественно сель­ским жителям России, отмечается: «Самые распространенные и всех интересующие слухи — война. Слухи о войне... живут чуть ли не постоянно в народе»'9.

Начало войны в 1914 году не могло не породить новых волн слухов. Слова «слухи», «неосновательные слухи», «извращенные юлки», «вздорные, возбуждающие и злонамеренные слухи» неред­ко появлялись в жандармских донесениях и губернаторских отче- iax эпохи Первой мировой войны. С другой стороны, и Департа­мент полиции специально запрашивал губернские власти, требуя подтверждения или опровержения той информации о слухах на местах, которая постулата п Петроград. Местная же администра­ция, по мнению правительства, должна была противодействовать слухам. Уже 31 июля 1914 гола министр внутренних дел Н.А. Мак­лаков отмечал в своем циркуляре: «Время войны ест ь время особой возбудимости и нервности населения, лишенного правдивого ос­ведомления о текущих событиях и пол ому лет ко воспринимающе­го всякие слухи, чем и пользуются злонамеренные липа». Перед I vtu-рнаторами ставилась задача реши тельного пресечения распро­странения слухов40.

В то же время и генерал В.Ф. Джунковский, товарищ министра иI!\ ipennux дел, требовал от губернаторов борьбы со слухами: Мною получены сведения, что в некоторых местностях империи нил влиянием вздорных, возбуждающих и злонамеренных слухов начинаются весьма нежелательные брожения в среде сельского him г лепия». Показательно, что и в данном случае именно жители перемни считались носителями и распространителями «вздорных» • к -он Борьбой со слухами занялись и военные власти, штаб Ки- I in кою военного округа именовал их распространителей «несом- Hi иными врагами русского дела и изменниками родины»41.

Со слухами временами пыталась бороться и националистичес­кая пресса. В феврале 1915 года в петроградском «Вечернем време­ни» было опубликовано стихотворение «Шептуны». Неудивитель­но, что это популярное издание, возглавлявшее пропагандистский поход против «внутреннего немца», называло источником вредных слухов предположительно нелояльных русских этнических немцев: некая «сестрица фон-дер-Блин» становится их постоянно действу­ющим генератором. Затем опасная молва распространяется во всех кругах столичного общества, подрывая патриотическую мобилиза­цию. коварный внутренний враг торжествует:

Шепчут нервные мамаши. Желторотые юнцы И с душой ич манной каши Г1 он ул ярн ые дел ьиы. С меланхолией но взгляде Повторяют ряд вестей От воронежского дяди И сынка из Тетюшей. Шепчут лумиы, шепчут земиы; И. пустивши первый ком. Наши внутренние немцы Ухмыляются I айком. Шептуны же, все в пылу, Мечутся кругом: Шу-шу-шу! В одном углу: Шу-шу-шу! В другом... Ох, прогнать бы через строй Эт их шептунов. Чтоб избавить край родной

<)т 1ловсших co»,..4j

Власти указывали на серьезное воздействие различных слухов, прежде всего их влияние па поведение сельских жителей. Под вли­янием слухов, например, крестьяне иногда уклонялись от уплаты повинностей и внесения арендных денег за землю. Поводом для распространения слухов порой было своеобразное толкование пра­вительственных распоряжений. Так. объявленное по армии распо­ряжение Министерства внутренних дел о приостановлении взима­ния продовольственных долгов с семей запасных, призванных в армию, понималось солдатами как разрешение не производить платежей. Ходили слухи о каком-то «приказе» Верховного главно­командующего вел. кн. Николая Николаевича, якобы освобожда­ющем семьи солдат от платежей всех податей за землю. Иногда крестьяне активно противодействовали нежелательным землеустро­ительным работам, объясняя свое поведение тем, что они приняли землемеров за немецких шпионов43. В данном случае невозможно точно установить, действительно ли крестьяне были заражены рас­пространенной вто время шпиономанией, или они к своей выгоде стремились «германизировать» тлеюший местный социальный конфликт, имитируя свою плохую осведомленность или повышен­ную патриотическую бдительность.

Среди крестьян ряда губерний ходили слухи о том, что война затеяна для того, чтобы восстановить в России крепостное право, об этом сообщалось в письмах, перехваченных цензурой. Летом 1915 года в Казанской губернии говорили о том, что «барс нароч­но ведут войну, чтобы перебить всех молодых, а потом закрепостить стариков и баб с ребятишками». В этих условиях проведение зем­ской сельскохозяйственной переписи кормовых продуктов и ско- I I в 1916 году породило панические слухи о возвращении крспос- шпчесгва, что привело к возникновению настоящих бунтов в некоторых местностях (хотя, возможно, другой причиной волне­ний было опасение крестьян, ч то перепись приведет к увеличению на логообложения). В Подольской губернии, например, крестьяне и, особенно, крестьянки, опасавшиеся введения «панщины», по­рой набрасывались на священников, учителей и других лиц, кото­рым было поручено проводить эту перепись. Они рвали уже состав­ленные списки и заставляли писать приговор об уничтожении и мсгиа. Слухи о «восстановлении крепостного права» фиксирова- iiiei, и в декабре 1916 года44.

Впрочем, невероятные слухи, провоцировавшие также появ- лгпие «бабьих бунтов», фиксировались и накануне войны. Летом 1914 юла сельские жители Ставропольской губернии были взбу­доражены поездками земских статистиков, проводивших эконо­мическое обследование края. Передавали, что земпы специально ■ опирают сведения о наличии земли и скота, чтобы половину

•  pei п.янской собственности передать в казну, а остатки обложить    ми налогами45. Неудивительно, что в особой атмосфере воен­ном) времени слухи становились все более невероятными, а дей-

•  шин крестьян и крестьянок — сше более жестокими.

и . оотегствии с правительственными циркулярами представи- н' hi власти должны были разъяснять доверчивым и «отсталым»

...........  'Вздорность» всевозможных слухов. С другой стороны.

Mi ноль ишнлись и репрессии. Так, за распространение «ложных слухов о войне» в административном порядке подвергали аресту при полиции. Именно такая формулировка содержалась в некото­рых обвинительных при говорах16.

Но. как уже отмечалось, в годы войны власти столкнулись и с множеством слухов, распространявшихся не только в крестьянской среде, по и в «интеллигентных слоях», среди жителей крупных го- ролов. Иначе г

Зацікавило?

Змiст

Нові надходження

Всього підручників:

292